— Челядник цехмистера Левки… Перебрался в хату Никиты.
— Убег медовар?! — глаза писаря округлились, и он выскочил из хаты пулей.
«Сейчас будет медуха…» — в тревоге подумал Алексашка. И не ошибся. Не прошло и получаса, как возле дома остановилась коляска. Из нее выбрался судья пан Лебединский. В хату не входил, остановился у порога. Алексашка поклонился.
— Где медовар Никита? — зло спросил он.
— Не ведаю, пане. Когда пришел, хата пуста была.
— Неведомо?! — лицо судьи скривилось. — Говори, куда сбежал?
— Люди сказывали, в лес.
— Лгарь! — в бешенстве закричал судья. — С бабой и отроком сбежал. Не иначе, как на Русь!
Алексашка сообразил, что все сейчас может кончиться иначе: схватят его вместо Никиты и на том — конец.
— Может, и туда, пане. Только мне Русь не нужна, ибо в унию перехожу.
Судья в гневе поджал губы, но словам Алексашки поверил. Повернул голову к писарю.
— Снаряди трех воинов. Пусть скачут по витебскому шляху и настигнут схизмата! — круто повернувшись, пошел к коляске.
Алексашка облегченно вздохнул. Когда коляска, запылив, скрылась, перемахнул через изгородь и влетел в хату Левки. Тот наблюдал из сеней и догадался, в чем дело.
— Могут догнать, — и покачал головой. — Худо будет Никите. Кола не миновать…
Алексашка сел на лавку против Левки. Сапожник натягивал на колодку юфть и прихватывал ее крошечными деревянными гвоздиками.
— Ты ответь, Левка, неужто так жить будем и терпеть?
Сапожник не торопился с ответом.
— Что делать… Судьба наша такая.
— Судьба — судьбой. А я думаю иначе. Вот если б мужики поднялись все разом — в Полоцке, Витебске, Могилеве… Гляди, как черкасы сбивают спесь панству.
— Атаман надобен на такое дело.
— Атаман сыщется. Главное — начать. Я бы попытался…
— Ты?.. — молоток в руке Левки на мгновение остановился и потом с силой ударил по колодке. Гвоздик сломался. Левка взял другой. — Ты?..
— Я. Если б пособили…
— Чем пособить тебе?
— Дай, Левка, взаймы пять злотых… Вступлю в цех, горн сделаю, ковать начну. Долг отдам тебе сразу.
— Что ковать будешь? — насторожился Левка.
— Всякую потребщину. Сабли могу. Панство сабли брать будет.
Левка тихо рассмеялся:
— Сабли ковать — уметь надо.
— Умею, — убежденно ответил Алексашка и ближе придвинул скамью. — Не пожалей, Левка, пяти злотых. Отдам, не сбегу никуда. Вот тебе крест, отдам! У тебя кожа старая, непотребная валяется. Мех сошью. И за кожу уплатить клянусь!
Левка помолчал. Потом пристально посмотрел на Алексашку.
— Задумал ты, хлопче, опасное дело. Что из него получится, не знаю.
— Нельзя, Левка, сидеть и ждать, когда панство на колы пересажает и податями замучит. Если возьмем пики в руки, казаки придут на подмогу. Русь не оставит в беде. Я тебя в сговор не тяну. Каждый живет своим умом. На такое дело надобно решиться. А пособить — не откажи.
— Ладно, подумаю, — пообещал Левка.
Два дня Левка думал и решил:
— Деньгу я тебе дам. Гляди только, бабе не проговорись. И кожу бери. Там куски есть ладные, крепкие.
Половину месяца Алексашка возился с кожей. Наконец сшил мех: В сарай натаскал земли и устроил горн. Нежданно обрадовал Левка — дал небольшую наковальню и молот. Зачем понадобилась некогда сапожнику наковальня, понять не мог. Да и не старался разобраться в этом. Для начала все было кстати.
В один из дней Алексашка направился в магистрат с просьбой открыть цех. Райцы собрали цехмистеров и велели писарю подготовить присягу. Писарь принес ее и начал медленно читать. Алексашка повторял:
— Я… Алексашка Теребень… цехмистер цеха сабельников, присягаю господу богу всемогущему, в троице святой единому в том, что верно и справедливо дела цеховые в период моего цехмистерства без ущерба для братии и цеховой казны совершать буду.
Писарь запнулся, не мог разобрать, что сам написал. Судья пан Лебединский разозлился.
— Читай! — и непристойно выругался.
— …стараясь о том, чтобы всякий хороший порядок соблюдался во время цехмистерства моего. На чем справедливо присягаю, так мне, господь боже, помоги…
Алексашка положил на стол четыре копы литовских грошей.
Вышел из магистрата — рубаха была мокрой. Глубоко, с облегчением вдохнул свежий воздух. Теперь можно начинать стучать. Никто не спросит, зачем кует сабли. Для шановного панства ковать будет.
Весь ремесленный люд Дисны говорил о новом цехе, который открыл некой Алексашка. Говорили разное. Стригаль Ивашка утверждал, что будет цехмистер в убытке, ибо сабли в Дисне никому не потребны. Кроме того, Ивашка не верил, чтоб этот молодой мужик мог постигнуть трудное ремесло сабельщика. Канатник Филька высказал обратное: товар найдет купцов. Только Алексашка не тревожился, кому придется сбывать свое изделие. По ночам мучила бессонница. Лежал, подложив под голову руки, и думал о том, удастся ли ему отковать полста сабель, сможет ли собрать отряд. И где-то далеко теплилась мысль, чтоб захватить Дисну, высечь ненавистное панство и спалить магистрат. Желание было такое еще и потому, что слишком уверовало панство в прочность католицизма на Полоччине. Пусть бы знало, и не только знало, а чувствовало, что и здесь горит земля.