За окошком была густая ночь, и совсем мало осталось до рассвета. Михнович и Афиноген улеглись. Один и другой долго уснуть не могли, кряхтели, ворочались с боку на бок. Утром игумен Афиноген выпил кварту кислого молока. От снеди отказался. Вытирая усы и бороду, расспрашивал Михновича, принимает ли гетман от челядников челобитные, а если принимает, то передает ли их магистрату и суду или бросает в печь на растопу.
— На растопу ли нет — не знаю. Только проку от челобитных мало. Зол гетман. А теперь водвоя.
Почему зол, игумен Афиноген знал. На Украине Хмельницкий одержал в бою новую победу. Много ляхов полегло, много крови пролито. Теперь панству надо новое войско набирать, нужны арматы и порох. Игумен взял кий.
— Пойду!
Игумен подошел к просторному дому гетмана и был остановлен строгим окриком часового:
— Стой, старец! Куда идешь?
Афиноген оперся на кий.
— До ясновельможного пана гетмана Кишки.
— Чего тебе до гетмана?
— По державному делу надобно.
— Кто ты есть, что державное дело маешь?
— Игумен Воскресенского монастыря Дисны-града.
— Проходи, да не шуми.
Возле двери снова расспрашивал слуга, зачем понадобился гетман и воевода пан Кишка. И, смерив долгим взглядом игумена Афиногена, приказал:
— Жди!..
Ждал игумен долго. Уже высоко поднялось солнце и время шло к полудню. Наконец вышел слуга.
— Иди! Да не очень дури голову.
Игумен переступил порог, прошел вторую дверь и оказался в залике с большими стрельчатыми окнами и витражами. В голубых, красных и желтых стеклышках весело играло солнце. Игумен сощурил глаза и увидел перед собой гетмана. Он сидел в глубоком кожаном кресле. Голубой камзол был расстегнут. Под ним сияло белизной шелковое белье. Поверх камзола на широкой парчовой перевязи висела сабля. Застыло сухое лицо. Наконец седые усы гетмана вздрогнули.
— Что хотел?
— Игумен Воскресенского дисненского монастыря Афиноген Крыжановский…
— Вшистко едно, — прервал гетман. — Говори, зачем пришел?
— Бью челом тебе, ясновельможный, и прошу твоего заступничества. Тяжко стало жить работному люду в Дисне. — Хотел было сказать «шановное панство», но вовремя прикусил язык и поправился: — Литовские люди чинят обиды, избивают чернь, обкладывают непомерными податями…
— Чего брешешь?! — топнул гетман. — Подданные короля чинить обиды не могут.
— Сущую правду говорю, ясновельможный. Лгать тебе непристойно.
— Тебя, старого пса, за такие речи повесить надо!
— Смилостивься, ясновельможный, — твердо продолжал игумен. — Не от своего имени пришел — беда людская заставила. Бабы и дети плачут, мужики молят бога, чтоб животы сберег…
— И не молите! — костлявым кулаком гетман Кишка стукнул в подлокотники кресла. — Управимся с Хмелем — всю нечисть высечем и церкви огнем попалим!
— На то воля господня, ясновельможный.
— Уходи! И больше чтоб не появлялся у меня…
С тяжелыми думами шагал игумен Афиноген. Словно приговор, все еще звучали слова гетмана: «Всю нечисть высечем…» Нечисть — значит белорусцев. Здесь — значит не только на полоцкой земле, а повсюду: в Дисне, Орше, Витебске, Могилеве, Менске — на всей Белой Руси. Надеется гетман, что сие произойдет, как разобьют Хмеля. Выболтал гетман Кишка тайные замыслы шановного панства. «Управимся с Хмелем…» А если не управятся? Ведь и такое может статься. Может. Воевала Речь Посполитая с Русью. Царь Иван уже брал Полоцк. На сей раз если придут ратные люди московские, то могут остаться навечно. Пусть бы сбылось!.. Выходит, надо торопиться в Москву.
Шагал игумен Афиноген, и обливалось сердце кровью от обиды. Выходит, лгарь он? Выходит, подданные короля не чинят разбоя? То чернь, виновата. И жалобу писать некому, и суда праведного нет. Сжал сухой ладонью кий. Есть божий суд! Решил: как придет в Дисну, отпишет архиепископу Могилевскому и игумену Кутеинского монастыря, чтоб знали…
Алексашка перебрался в хату Никиты. Хата была досмотренная. Татьяна перестелила на полатях свежую солому, убрала разбросанные пожитки. Когда вносила солому, словно невзначай зацепила Алексашку боком. Тот отпрянул в сторону, Татьяна покосилась:
— Чего стоишь на пути?..
— Не заметил.
— А ты замечай! — и загадочно сверкнула карими глазами. Вороша солому, усмехнулась: — Мягко спать будет… Глядишь, и бабу скоро приведешь?
Алексашка из-подо лба посмотрел на Татьяну, подумал: блудная.
— Приведу. А что?
— Ничего. За тебя любая девка пойдет.
И вышла, покачивая бедрами.
Алексашка ходил по хате, осматривая стены, заглянул в клеть. В углу наступил на что-то круглое, твердое. Для качалки — тонковато. И не дерево: слишком тяжелое. Взял в руки и удивился — шкворень. Такие видал только в панских каретах. Как попал он в хату Никиты, понять не мог. Тонкие шкворени куют из хорошего железа. И подумал, что не плохо бы в сарае приладить горн. А из шквореня могла выйти отменная сабля. Шкворень внес в хату и положил под полати.
В полдень, цепляясь за порог, в хату ввалился писарь магистрата, уставился на Алексашку.
— Где медовар Никита? Пусть немедля в суд идет.
— Нету Никиты.
— Куда подевался, что его нету? — недоумевал писарь.
— Вот так — нету.
— Ты кто будешь?