— А дома перед сном молишься?
— Зачем?
— Тогда зачем выучил молитву?
— Учитель учил, я выучил.
Отец Харлампий опять бросил косой взгляд на учителя.
— Родители твои христиане?
— Отец охотник.
Отец Харлампий понял, что Богдан не знает, что такое христианство, а учитель не приобщает детей к церкви, потому они учат молитвы наизусть, не зная, для чего они требуются. Не умеют даже креститься. Он попросил Богдана прочесть «Отче наш», и мальчик бойко, без запинки оттараторил молитву. После Богдана всем классом повторяли молитву, потом священник пожелал послушать «Богородицу» на нанайском языке. Мальчики и девочки вразнобой, как кто что запомнил, прочитали молитву.
Отец Харлампий слушал, глядя на детой, и те, встретившись с его взглядом, опускали глаза.
«Хитрят шельмецы, прячут глаза», — подумал священник.
Он сделал вид, что остался доволен учениками, и опять вызвал Богдана к столу.
— Скажи-ка, сын мой, ужиться могут православная церковь и шаманство?
Павел Григорьевич сжал кулаки, желваки заходили на скулах, он сдерживал себя.
— Не знаю, — пробормотал Богдан, не понявший вопроса.
— У вас в стойбище шаманят?
— Да.
— Ты тоже бываешь, когда шаманят?
— Да.
— А учитель вас молитве обучает?
— Да.
— Что сказано в «Богородице», что по-гольдски ты читал?
— Не знаю, я ничего не понимаю.
— «Богородицу» на своем языке не понимаешь?! Чего тогда ты бубнил?
— Что выучил.
— Это богохульство! — маленький отец Харлампий вскочил на ноги, как ошпаренный кипятком. — Это богохульство, господин Глотов, чему ты их обучаешь?
— Я столько же знаю гольдский язык, сколько и вы. Не кричите здесь перед детьми, это вам не по сану, — с достоинством ответил Павел Григорьевич.
Отец Харлампий просверлил его колючими глазами, но, не добавив ни слова, сел. Богдан изумленно смотрел на покрасневшего попа и удивился, почему он так сердится и за что сердится.
— Шаманить умеешь? — прохрипел отец Харлампий.
— Умею.
— Покажи, как это шаманят.
Павел Григорьевич подошел к столу и тихо сказал:
— Эти дети еще не обращены в христианство, вы это знаете. А шаманить здесь я не позволю.
Отец Харлампий промолчал. Богдан стоял перед ним и не знал, что ему делать: он слышал слова учителя.
— Вы все умеете шаманить? — спросил отец Харлампий.
Мальчики и девочки закивали головами. Священник поинтересовался, что требуется, чтобы исполнить шаманский танец. Узнав, что для этого достаточно одного бубна и гисиол,[55] он велел всем принести тазы и другие жестяные, медные, железные предметы, напоминающие бубен. Дети разбежались по домам.
Богдан прибежал к Пиапону и попросил медный тазик, который тот привез из Сан-Сина.
— Дедушка, бачика в школе сердится, заставил меня молитву читать по-русски, потом заставил всех вместе прочитать, — захлебываясь, рассказывал он Пиапону. — На учителя он сердится, дурным глазом на него посматривает. Потребовал, чтобы мы все принесли тазы.
— Интересно, зачем ему потребовались тазы? Учитель что говорит?
— Он ничего не говорит, он сердито разговаривал с попом.
Пиапон был занят срочной работой, но, отложив неотремонтированную плавную сеть, пошел в школу: он чувствовал, что там затевается что-то недоброе. К нему присоединились Калпе и еще несколько охотников. Когда они подошли к школе, поднялся такой треск, звон и шум, что уши заложило у охотников. Из-за угла школы один за другим гуськом выходили ученики, они исполняли шаманский танец и беспощадно били палками по тазам. За детьми шел отец Харлампий и, размахивая руками, подбадривал их, он что-то кричал, но за звоном, треском никто ничего не мог разобрать.
Охотники замерли, они словно онемели.
— Это он глумится над нами, — сказал побледневший Пиапон.
Он сдерживал себя, но нервная дрожь охватила все его тело; он медленно обогнул угол школы за отцом Харлампием и, увидев Павла Григорьевича, подошел к нему.
— Павел, это ты велел? — спросил он.
— Нет, это он. — Павел Григорьевич был бледен, правое веко его подергивало.
Ребятишки, кривляясь и смеясь, проходили мимо родителей и учителя, били беспощадно по тазам и выкрикивали, подражая шаманам.
— Веселее! Веселее! — подбадривал их отец Харлампий. — Гоните злых духов! Гоните!
Павел Григорьевич подошел к нему.
— Немедленно прекратите эту комедию, — сказал он. — Вы же глумитесь над человеческой верой.
— Какой верой! Не богохульте, господин учитель! Пусть посмотрят, как их дети, познавшие первые молитвы, издеваются над верой родителей. Смотрите, смотрите, как они кривляются, токмо юродивые. Веселее! Веселее!
Отец Харлампий пошел с детьми в третий круг вокруг школы. Услышав шум, со всех сторон приближались охотники, их жены. Народ собрался, и все с ненавистью смотрели на попа.
— Мы не издевались над ним, не смеялись, зачем он это делает?
— Силу свою знает, сучий сын.
— Хуже бачики, паршивее его и в тайге зверя не сыщешь.
— Что же мы смотрим на это издевательство? — воскликнул Калпе. — Над нами он издевается, наших же детей-несмышленышей заставляет над нами издеваться. Что мы смотрим?!
