Токто греб маховиком, он не чувствовал усталости, его подгоняла мысль о свадьбе сына. Конечно, не плохо было бы вскипятить чай, выпить кружку чая: горячая пища всегда удесятеряет силы, но где вскипятишь чай, когда кругом вода, все релки затоплены и сухого места не найдешь, только в Дэрмэне можно встретить сушу, а до нее плыть да плыть, пожалуй, к утру только доедешь.
Токто закурил. Когда куришь, всегда время бежит быстрее, а мысли текут медленно. Токто опять, уже который раз, возвращается мыслями к свадьбе, но теперь он спокоен, гости будут сыты: Пота с Гидой тоже не вернутся с пустыми руками. Гида наверняка добыл по один десяток уток, в этом нет сомнения. Так что угощения гостям хватит. Потом Токто вспомнил маленького Богдана. Теперь он в Нярги, в большом доме. Может, он и прав, что уехал с Харпи? На Амуре как никак веселее, народу много, всякие новости услышишь со всех концов, русские живут рядом, и хотят того амурские нанай или не хотят, но сами, не ведая этого, перенимают у них новое, незнакомое. Доски пилить научились, дома строить, даже оморочки из досок делать! Да, на Амур другая жизнь приходит, а на Харпи как жили раньше, так и живут.
Острый охотничий глаз Токто заметил впереди чернеющую релку, которая называется Лошадиная. «Почему релку назвали Лошадиной, — подумал Токто, — когда ни у одного нанай нет лошади и сколько помнит он себя, никто не имел ее. Правда, в нанайском языке есть слово морин — лошадь. Но это ничего не значит, ведь в нанайском языке есть слова моне — обезьяна, сопан — слон, но ведь нет острова Моне или сопки Сопан. Откуда же здесь появилась релка Морин?»
Токто хотел выбить пепел из трубки о борт оморочки, но почувствовал обжигающую холодную воду под собой. Он еще ничего не понял, взялся было за борт и тут с ужасом заметил, как борт оморочки оказался в уровень с черной водой.
«Тону! Оморочка с мясом уходит на дно!»
Одно мгновение. Только одно мгновение, Токто вскочил на ноги, ухватился за правый борт и, падая на спину в воду, опрокинул на себя оморочку! Когда он вынырнул, оморочка покачивалась вверх дном, и словно живое существо вздыхало тяжело и громко — это воздух выходил из-под нее. Токто не почувствовал ни холода ледяной воды, ни страха, он перевернул оморочку и начал выкачивать из нее воду. Тут ему попалась под руку острога, потом маховик. Токто прижал острогу и маховик под левую мышку и правой рукой продолжал раскачивать оморочку. Вода выплескивалась из оморочки, но стоило Токто попытаться залезть в оморочку, она кренилась и опять зачерпывала воду. Токто опять качал берестянку. Он чувствовал, как коченели ноги, руки, немело все тело. С севера потянул слабый низовик.
«Смерть. Неужели смерть накануне свадьбы сына? — думал Токто. — Какая же это будет свадьба? Похороны, поминки, слезы. Какое это веселье? Нет, нельзя умирать! Нельзя!»
Токто продолжал качать оморочку. Который раз он пытался залезть в оморочку, и который раз она зачерпывала воду — он не помнил. Наконец обессиленный, он воткнул в дно озера острогу, маховик, освободил обе руки и с остервенением стал качать оморочку, потом, собрав все силы, напружинившись, он рывком выскочил из воды и лег поперек берестянки, берестянка накренилась на бок, зачерпнула немного воды, но тут же выровнялась. Токто не поверил себе, он еще долго лежал поперек оморочки и не мог отдышаться. Ледяное дыхание низовика привело его в себя; он осторожно сел на свое место, вода была чуть ниже пояса. Токто лихорадочно стал ладонью вычерпывать воду, она медленно стала убывать.
Оморочку отнесло ветром, тогда Токто, загребая ладонями, подплыл к маховику, подобрал маховик, но острогу оставил воткнутой и поплыл к Лошадиной релке. Было совсем темно, хоть глаз выколи. Перевалило только за полночь.
Токто греб изо всей силы, но мокрая одежда прилипла к телу, и он не мог согреться. Токто чувствовал, как слабеет.
«Замерзнуть летом смертельнее, чем обморозиться зимой», — всплыли из глубины памяти чьи-то слова.
Он подплыл к Лошадиной релке с подветренной стороны, сучья деревьев, пожелтевшие, опавшие листья укрыли его от злого низовика.
«Нет. Нет. Умирать нельзя, ни за что нельзя! Завтра, послезавтра свадьба. Я еще должен понянчить внуков и внучек».
Токто на ощупь провел оморочку в гущу деревьев, поднялся на ноги и стал ломать сучья, пока не почувствовал, что стал согреваться.
А когда Токто совсем согрелся, он снял с себя мокрые халаты, выжал их и вновь надел. Затем вычерпал из оморочки всю воду и сел на свое место. Он не заметил, как задремал.
Токто открыл глаза, огляделся, сквозь густые ветви деревьев на него смотрело утреннее солнце.
«Значит, спал», — подумал он.
Теперь он мог спокойно выехать домой, но вместо этого повернул оморочку назад и поплыл к воткнутой остроге.
