— Ладно, я расскажу про их дела, но имен не спрашивай. Они тут давно ездят. Может, пять лет, может, больше. Ездят они по двое. Первые двое продавали всякие вещи, водкой поили. На второй, на третий год я им много задолжал. Так много, что сколько ни отдаю, все не могу выплатить. Нынче они вернулись, все у меня забрали, потом палками избили. С тех пор болею. Только на ноги поднялся, ушел в тайгу. На сопку поднимусь, отдыхаю, спущусь — отдыхаю. Чего так добудешь? Однажды я так же отдыхал на сопке. Сижу и вдруг вижу двоих. Они спрятали нарту и густом ельнике, сами на лыжах спускаются к реке. Посмотрел я туда-сюда, вдруг вижу ездовую нарту, много собак запряжено. Я узнал одного русского торговца. Те двое из кустарников выстрелили в торговца. А торговец не один, двое их тоже. Они легли за нарты и тоже стали стрелять. Потом ползком, ползком за нартами ушли за излучину реки. А те двое в кустах поднялись и стали драться палками. Потом, через несколько дней они приехали к нам. Я им тоже был много должен. Старший торговец говорит мне, если не можешь сейчас отдать, отдашь в следующий раз. Вечером он пришел ко мне, увел жену. Что я мог сделать? Был бы здоров, еще туда-сюда. Потом пришел второй торговец и сказал мне, чти все мои долги исчезнут, если я выполню одно дело. Вытащил бумагу и говорит, что это твой долг, видишь, я рву его. И правда, изорвал бумагу. Потом принес муки, крупы, пороху, свинца, материи и водку. Напоил меня и сказал: «Послезавтра мы будем проходить по такому-то месту, ты подкарауль нас и стреляй в моего помощника. Он плохой человек, сейчас он спит с твоей женой. Убей его, я твой долг снял с тебя, ты мне ничего не должен». Не помню, согласился я или нет, пьяный был. На другой день хотел ему все вернуть, да он уже уехал. Я не стал убивать человека. С того дня ушел из своих мест и брожу по тайге.
Давно уже остыл чай в кружке Акунка, в кастрюле кипела вода, в котле — суп, но оба собеседника ничего этого не замечали.
— Ты теперь, Пиапон, друг, знаешь обо мне все, — сказал Акунка. — Больше ничего не спрашивай, больше ничего не могу сказать.
Во многих семьях бывает так: сын всегда тянется к отцу, дочь — к матери, но в домах Пиапона и Полокто почему-то вышло наоборот — сыновья Полокто отошли от отца, ближе были к матери, делились с ней мальчишечьими, самыми что ни на есть тайнами; а у Пиапона дочки тянулись к отцу, доходило до того, что просили отца сделать им акоаны. Особенно Мира так привязалась к отцу, что иногда просилась с ним на рыбалку, на охоту, выходила на берег раньше всех, садилась в оморочку, и никакие уговоры не могли заставить ее сойти с оморочки. Несколько раз пришлось Пиапону брать ее с собой проверять сети. Все стойбище знало, что Мира любимица отца.
Сыновья же Полокто, взрослея, так и не отдалились от своей матери, наоборот, еще крепче полюбили ее. А Мира все-таки была девочкой, а у девочки, хотел того Пиапон или нет, были свои интересы маленькой женщины. Лет с двенадцати Мира уже перестала проситься на рыбалку с отцом. А лет с пятнадцати стала стесняться отца, отошла совсем к матери: у ней проснулся инстинкт женщины, и женщина должна была делиться всеми своими секретами только с женщиной.
С тринадцати лет к Мире начали свататься. Приезжали из Джоанко, из Джари, из Эморона, но Пиапон не выдавал ее замуж, потому что она наотрез отказалась от замужества.
— Отцовская дочка, потому Пиапон и слушается ее, слишком дорожит ею, — говорили в стойбище.
— Цену набивает, — шептали злые и завистливые языки, какие всегда находятся в любом стойбище.
— Перезреет, Пиапон, выдавай, — советовали другие.
Пиапон смеялся и твердил, что выдаст младшую дочь только с ее согласия.
— Когда это отец слушался дочь?
— Когда это мои деды жили в деревянных домах? — вопросом отвечал Пиапон.
В последующий год, особенно с лета, Мира стала избегать отца. Но как не встретишься с ним, когда живешь в одном доме? А она не смела смотреть ему в глаза, потому что она подвела его. И ничего уже не изменять теперь. Мира готова была бы принять смерть, своей кровью смыть с отца позор, но за ней неотступно следят Хэсиктэкэ и мать. Она хотела во всем признаться отцу. Но мать и сестра не позволили ей сделать этого. Они говорили, что отец не вынесет такого позора, убьет ее, Миру, потом может покончить и с собой. Мира готова была сама умереть, но она не хотела смерти отца. А мать с Хэсиктэкэ твердили, что отец обязательно покончит с собой. Мира страдала и молчала. Она вспоминала его и нисколько не сердилась на него, потому что он был такой необыкновенный. И сейчас Мире становится трудно дышать, когда она вспоминает его. Сердце бьется в груди… Он был самый хороший. Какой он смуглый! Какие открытые глаза! Косы толстые! Сильный, ловкий! Как он обнимал!
