Хэсиктэкэ старалась спасти честь отца, семьи и рода, она подложила под халат небольшую подушку, редко стала ходить к подругам, всем говорила, что она ходит последние месяцы, потому лучше ей отсиживаться дома. Она с матерью готовила саори,[60] и дом весь заполнился терпким ароматом черемушника, и казалось, что наступила весна. А на Амуре гуляли жестокие ветры, от мороза о громовым грохотом раскалывался лед, шумели многодневные пурги. Прошел месяц гуси,[61] другой зимний месяц агдима промелькнул незаметно в хлопотах. Последние месяцы будущая роженица должна ходить в тряпье, и Хэсиктэкэ храбро носила тряпье, спала отдельно в сторонке, ела из другой посуды. Правда, это все делалось при посторонних, когда же оставались одни, Мира ела из отдельной посуды, спала в сторонке, но носила тот же чистый халат, который решено было пожертвовать ради такого важного дела.
Подходили последние дни. Дярикта сама построила большой утепленный чоро,[62] натаскала туда хвои, дров.
Дярикта теперь боялась только одного — как бы Пиапон с зятем и Богданом не возвратились раньше рождения ребенка. Она умоляла всех добрых духов помочь Мире родить ребенка в срок.
Мира не боялась родов, но стала молчалива и необыкновенно послушна. Когда мать допытывалась, отчего она молчит, — может боится родов? Она отвечала, что ей стыдно обманывать отца, она легче перенесла бы любые муки, побои, даже смерть приняла бы без страха, если таково было бы решение отца.
— Приедет отец, я все открою ему, — сказала она как-то в отчаянии. — Тогда мне станет легче.
— Ты же тогда без ножа зарежешь его! — вскричала мать. — Не смей этого делать! Не смей!
Не одна Мира думала, что справедливее было бы во всем сознаться Пиапону, пусть он сам примет решение. Ведь что свершилось, то свершилось. Так думала и Агоака. Однажды она пришла поздно вечером, села по обыкновению перед дверцей печи и закурила. Дярикта сидела тут же и выжидательно молчала. Агоака редко заходила к Дярикте.
— Эукэ,[63] все это зря вы делаете, — сказала Агоака.
— Что, что? О чем ты говоришь? — затараторила Дярикта.
— Эукэ, не сердись и не кричи. Все, что случилось…
— Что случилось? Ты говори понятнее, что случилось?
— Эукэ, спокойно выслушай. Все, что случилось, — наша беда, наше несчастье, наш позор. Большой дом — это ваш дом, потому ваш позор и наш позор. Но если уже случилось такое, теперь поздно что-то придумывать. Мы думаем…
— Вы ничего не думаете, вы живете в большом доме, мы в своем, не лезьте не в свое дело. Если и что знаете, держите рот закрытым.
— Всем рот не закроешь.
— Закрою! Всем закрою, чтобы не позорили моего мужа!
— Все женщины стойбища знают, что Мира беременна.
— Нет, не Мира! Хэсиктэкэ беременна, она рожает скоро! Ты тоже так говоря всем. Хэсиктэкэ беременна!
— Эукэ, лучше будет, когда ага вернется с охоты, все рассказать начистоту. Не надо от него скрывать…
— Это не твое дело! Отец Миры ничего не должен знать! Если ты настоящая его сестра, если ты на самом деле любишь его и не хочешь его позора, ты должна всем говорить, что родила Хэсиктэкэ. Вот как ты должна поступать, если не хочешь позора брата.
Агоака не стала больше убеждать Дярикту, она давно уже знала ее характер. Разговаривать с ней больше было не о чем, растолковать ей все равно не удастся, и Агоака ушла.
Через день Мира спокойно, без крика разрешилась от бремени. Она родила мальчика. Хэсиктэкэ жила с ней в чоро, жгла костер, варила еду, спала и ела вместе с сестрой. Они вместе вернулись в дом, лежали вместе на пристроенных отдельно нарах. На этих же нарах они лежали, когда возвратился из тайги Пиапон с зятем и с Богданом. Ни Пиапон, ни зять так и не узнали, что пухленький мальчик был сыном Миры. В стойбище почти всем взрослым была известна эта история, но все молчали и только удивлялись доверчивости Пиапона.
— Сам честный и всех людей по себе равняет, — говорили добрые люди.
А злые и завистливые хихикали в стороне:
— Вот так Дярикта! Мужа вокруг пальцев обвела. Олух Пиапон! Слепец! А еще говорят «умный человек»! Где его ум?
Озерские нанай, живущие по реке Харпи, даже слушать не хотели о запрете охоты на соболя. Они, как и амурские, заметили его исчезновение, ловили каждый год все меньше и меньше, но отказаться от него все же не могли: без этого дорогого зверя трудно охотнику прокормить семью.
