Токто с сыном и Потой тоже охотился зимой на соболя. Добыли они достаточно, чтобы безбедно прожить лето, запастись продуктами на зиму: могли они добыть и больше, но Гида и Пота будто голову потеряли в эту зиму. Гиду Токто понимал — молодой муж оставил дома любимую жену, с которой побыл всего только месяц, конечно, теперь все думы его о красивой Гэнгиэ. Какая тут охота! Но, что происходит с Потой, Токто не понимал. Пота часто вспоминал Богдана, говорил о нем. Это понятно, Пота хотел жить в зимнике с сыном, охотиться вместе. Каждый отец в сыне видит своего помощника, а к старости — кормильца. До старости Поте далеко, он крепок, здоров, никакая болезнь его не берет. По вечерам он подтрунивает над Гидой, уверяя, будто тот в каждом кустике видит свою Гэнгиэ, а сидящего перед носом соболя не замечает. Посмеивается над молодым, но Токто знает, что Пота тоже думает о своей Идари, вспоминает, как он сам страдал в первую зиму, когда оставил дома беременную жену.
А сам Токто. Уж кому-кому, а ему совсем тоскливо. Уже сколько лет подряд он оставлял жену беременной, потом всю зиму по утрам молился восходящему солнцу, всемогущему эндури, чтобы они оберегали его ребенка, единственное его счастье. Но проходило немного времени, и Токто хоронил их. Одних он хоронил в дупле дерева, чтобы стыдились, что их хоронят не по-человечески в гробах и в земле, пристыженные, они вернутся к отцу и матери и больше не покинут их. Других хоронил вниз лицом, чтобы тоже стыдились, что их хоронят не по-людски. Третьих подбрасывал к чужим кладбищам, к людям чужого рода — если не хочешь с родителями, с людьми своего рода жить, живи с чужими.
Сколько детей похоронил Токто — сам не помнит, да и зачем их помнить? Что они сделали такого, чтобы их помнить? Хоть водой напоили? Хоть подвязку на унтах сняли? Хоть трубку подали? Нет, ничего они не сделали, потому нечего их помнить!. Нынче, когда Токто уходил в тайгу, Кэкэчэ ходила последние дни. И опять Токто каждое утро молится восходящему солнцу, всемогущему эндури. Это его последний ребенок, больше, по-видимому, не появятся они, потому что сам он старится, а Кэкэчэ уже седеть начала. Этому его ребенку должны дать силы солнце и эндури. Должны помочь, потому что это последняя надежда Токто.
Но Токто всегда умел сдерживать свои чувства, всегда мог перебороть себя. Когда тоска по любимым женам захлестывала Поту и Гиду, когда давили на Токто воспоминания об умерших детях, он расправлял плечи, будто сбрасывал с себя тяжелую ношу, и начинал рассказывать что-либо веселое, смешное или придумывал такое занятие, за которым Пота и Гида забывали о своей тоске. Гиду заставлял делать подарки будущему сыну, и тот старательно готовил красивые стрелы. Пота готовил приданое маленькой дочурке, вырезал деревянную посуду.
Возвратился Токто с напарниками в стойбище Хурэчэн раньше других охотников. Дома его встретил четырехмесячный сын громким ревом. Токто прижал его к груди, словно хотел оградить от всех невзгод, хотел уберечь от всех несчастий.
— Кричи, сынок, крики громче, — смеялся он. — Кто кричит громко, тот человек! Ты не стесняйся никого, здесь все свои. Кричи, сын!
Малыш замолчал, уставился на отца, долго смотрел широко распахнутыми глазенками и улыбнулся. Токто прижал крохотное тельце сына к груди и тихо сказал:
— Кашевар, помощник мой на охоте и рыбалке. — А про себя помолился яркому солнцу и всемогущему эндури, чтобы они дали силы его сыну преодолеть все жизненные невзгоды, чтобы стал он храбрым охотником.
Гида, мельком взглянув на брата, уединился с женой в своем углу, но Гэнгиэ стеснялась его, а еще больше — Токто и Поты. Она невпопад отвечала на вопросы мужа.
Возвращение охотников из тайги — всегда праздник. Все жители маленького стойбища Хурэчэн собрались в доме Токто, они ели мясо, слушали рассказы охотников, сами делились новостями, привезенными с Амура. Охотники, четыре месяца находившиеся в одиночестве в глухой тайге, с удовольствием слушали эти новости. Они узнали о смерти стариков, рождении новых людей в Джуене, Болони, Мэнгэне, Хунгари, Нярги, Хулусэне, узнали, что в Нярги закрыта школа, учитель сбежал, ученики ушли на охоту; братья Идари, кроме Пиапона, работают в тайге, валят лес, вывозят к машине, которая распиливает доски. Полокто заимел лошадь, но боится ее, и за ней ухаживают сыновья; в Джуене бессовестная Онага, дочь Пачи, родила без отца мальчика, а в Нярги дочь Пиапона, Хэсиктэкэ, тоже родила сына. Больше было приятных новостей. Только рождение сына у Онаги было воспринято по-разному: Токто пожалел, что мальчик теперь будет человеком рода Гейкер, если бы женился Гида на Онаге, он стал бы Гаером: Гиду, наоборот, неприятно задело это сообщение.
Пота сказал:
— Приятно слышать, что рождаются мужчины, это говорит, что наш народ будет расти.
Весь вечер дом Токто был заполнен соседями, Кэкэчэ с Идари сварили гостям второй котел мяса. Поздно разошлись гости, каждая женщина несла домой по куску свежего мяса на суп. Наконец охотники остались одни.
