Богдан всю зиму охотился вместе с Пиапоном и его зятем, потому знал, какие шкурки зверей завтра дед его повезет в Малмыж. Охота была неудачная, добыли они втроем сотни четыре белок, пять выдр, дикую кошку, шесть рыжих лисиц, пятнадцать колонков и всего два соболя. Соболь в тайге исчезал. Добыча для троих до смешного мала, раньше Пиапон один добывал в полтора раза больше.
— Продукты в лавке Салова привезены из-за большого моря, из другой земли, — сказал Богдан, — и, наверное, будут стоить дорого.
Затем он немного подумал и предложил:
— Знаешь, дед, обменяем и моих соболей, чего они будут зря лежать?
Но Пиапон отказался.
— Эти соболя должны пойти на твое тори, — сказал он.
На следующее утро еще затемно залаяли собаки в стойбище, и одна упряжка за другой выехали на проезжую дорогу.
— Кай! Кай! Тах! Тах! — неслось по стойбищу.
Заржала лошадь Полокто и поискала копытами. Из большого дома вдогонку ему промчались три стремительные упряжки, это выехали Улуска с Агоака, Калпе с Далдой, Дяпа с Исоака. Теперь уже никто в стойбище не удивлялся, что мужчины большого дома ездят к торговцам со своими женами.
Пиапон с Богданом и с зятем выехали на двух нартах. Когда они подъехали к лавке Салова, тут уже собрались все няргинцы, разожгли костер — грелись вокруг него. Приказчик спал, и никто не посмел разбудить его.
Богдан подошел к костру. Здесь были одни няргинские. «Охотники других стойбищ не знают еще», — подумал Богдан. Прошло еще немного времени, когда приказчик, наконец, открыл лавку.
Первыми приказчику сдавали пушнину самые старшие охотники, большинство из них привезли только белку и колонка.
— Колонок нынче соболя заменил, — смеялись они. Но смех их тут же оборвался, когда приказчик объявил, кто сколько получает за сданные шкурки. Цены на муку и крупу резко поднялись.
— Мука-с эта американская, понимаете, американская, — растолковывал приказчик, — везли ее, эту муку-с, из-за моря-океана-с. Далеко везли. Смотрите, какая мука-с, белая-пребелая. Ее везли из Николаевска на лошадях-с. Это тоже увеличило цену-с.
Охотники не слушали приказчика, большинство из них не понимало русского языка, их тревожило, что отдают они свою пушнину за бесценок. «Если у них вздорожала мука, то почему шкурки не вздорожали?» — спрашивали они друг у друга.
Полокто совсем растерялся, у него было так мало пушнины, что по его подсчетам едва хватит на пудовый мешок муки и полмешка крупы. «Сыновья хотели охотиться, надо было их отпустить в тайгу», — с поздним раскаянием терзал он себя.
Приказчик его встретил, как и раньше, вежливо, будто и не было между ними вчерашнего разговора, даже извинился, что не может пригласить на чай. Вежливость его на этом иссякла, в последний раз он улыбнулся, когда хмурый Полокто снимал с весов пудовый мешок американской муки.
Пиапон привез всю свою пушнину.
— О! Соболь! Давно-с не видел такого, — залюбовался приказчик одним из соболей. — Хорош, очень хорош, — хвалил он, будто позабыв о законе торговцев: при охотнике не расхваливать его пушнину. Приказчик высоко оценил соболя.
— Соболь вытянул, — говорили охотники, глядя, как Пиапон с зятем и Богданом выносили мешки муки, крупы. Пиапон купил пороху, дроби. Две нарты, на которых они приехали, были нагружены. Когда они прикрепляли ремнями мешки к нарте, к лавке подошла большая упряжка болонского торговца У. Он поздоровался и скорым шагом вошел в лавку. Вскоре оттуда вышел Калпе.
— Приказчик пошел с У водку пить, — сказал он.
К Малмыжу подъезжала упряжка, сильные собаки неслись издалека, шерсть на них заиндевела, глаза заросли инеем, но собаки бежали, не чуя под собой ног. Это был Американ и его спутник Гайчи.
— Бачигоапу, Пиапон! — поздоровался Американ весело. — Э-э, друг, ты совсем разбогател. Помнится мне, ты говорил, будто бы запрещается богатеть.
— Не смейся, Американ, — ответил Пиапон. — Когда ворона сидит на высоком дереве, ей кажется, что она выше всех других.
— Умом с тобой не состязаюсь, богатством — могу.
— Это богатство, Американ, до наступления лета в землю превратится, а твое золото может вдруг оборотиться…
— А ты мое золото не считай. Теперь другие времена настали. Не боишься?
— А чего мне бояться?
— Ты ведь много нехороших слов говорил про белых.
— А что теперь они скажут?
— Об этом я не подумал. Может, ты скажешь, что они скажут?
— Сейчас мне некогда, я по делу приехал. — И Американ скрылся за дверью.
— Как вороны на падаль слетаются, — сказал Калпе. — Что они хотят? Всю муку и крупу хотят закупить, что ли?
Богдан вспомнил приказчика, горящие глаза его, трясущиеся пальцы, когда он вертел перед носом соболя, и подумал: «Если торговец У предложит ему соболей, то он отдаст ему всю муку и крупу».
Пиапон отвязал упряжку, собаки оглядывались на него, ждали приказа, вожак уверенно выводил упряжку на дорогу в Нярги, но, услышав неожиданное «Кай!», недоуменно оглянулся на хозяина и повернул в обратную сторону, к дому Колычевых. Вторая упряжка последовала за упряжкой Пиапона.
