Еще подъезжая к дому Митрофана, Пиапон заметил его красивую кошевку, на которой он гонял почту, и радостно подумал, что наконец-то после длительной разлуки встретится с другом, поговорит по душам. Он привязывал упряжку к колу, когда Митрофан появился на крыльце.
— Эй, что за обоз? — спросил он.
— Это нанайский торговец Заксор Пиапон приехал, — ответил ему в тон Пиапон. — Самый богатый на Амуре.
— Ай да Пиапон, ты на самом деле богач!
Друзья обнялись, похлопали друг друга по спине.
— Постарел ты, Митропан, совсем постарел, борода стала гуще, — говорил Пиапон, оглядывая друга.
— А ты помолодел, совсем молодой, — отвечал Митрофан.
— Тайга всегда молодит человека. Когда ты ходил на охоту, ты был совсем молодой, и борода не была такая густая.
Друзья расхохотались.
Подошли Богдан с зятем Пиапона, поздоровались с Митрофаном.
— Мужик уже, — похлопал Митрофан Богдана по плечу. — Скоро на свадьбу позовешь? Что-то ты задерживаешься, друг.
Богдан смущенно улыбнулся.
— Невесты нет? Хочешь, я тебе малмыжскую девчонку подыщу.
— Правильно, — подхватил друга Пиапон. — Сакачи-Алянский Валчан женат на русской, она все нанайские обычаи знает, по-нанайски говорит лучше, чем я.
— Есть у меня на примете златовласая, красивая, — продолжал Митрофан. — Хорошая будет жена. А дети какие будут?
— Нанай или русские?
— Нет, должны быть серединка на половинку.
Митрофан засмеялся, Пиапон не очень понял, что такое «серединка на половинку», но тоже засмеялся.
Богдан стоял красный от смущения и молчал.
— Достань из своей нарты белый мешочек крупы, — тихо сказал Пиапон зятю, и сам стал развязывать ремни своей нарты. Вытащил пудовый мешок муки, взял его под мышку и направился к крыльцу.
— Зачем муку тащишь? — спросил Митрофан.
— Надя печет вкусные булочки, — ответил Пиапон. — Я самый богатый нанай, — сказал Пиапон, переступая порог. — У меня мука много, крупа много. На, Надя, тебе мука.
— И правда, ты богатый, Пиапон, — говорила Надежда. — Две нарты добра купил. Теперь-то это деньгами не купишь, Санькин приказчик только на пушнину продает.
Пиапон заметил, что Надежда осунулась, и морщинки на лице стали глубже.
А Надежда тем временем хлопотала возле печи, Митрофан полез в погреб за солониной.
— Пиапон, может, тебе хлебы испечь? — спрашивала Надежда.
— Не надо хлебы, лепешки есть, — отмахивался Пиапон.
Митрофан подсел к другу, закурил.
— Я тебе рассказал, как я охотился, — опять перешел на родной язык Пиапон. — Теперь ты рассказывай, как живешь.
— Известно, как живу, гоняю почту, — ответил Митрофан. — Дома бываю мало.
— Надю не болеет? Она как-то…
— Постарела она, Иван ничего не пишет. Где он, жив ли, нет — никто не знает. Время такое пришло, Пиапон, тяжелое время. Когда царя свергли, отец говорил, смута будет, так и вышло. Большая смута на русской земле, большая. Раньше воевали с японцами, с германцами, нынче между собой воюем. Говорят, брат против брата иногда воюет, сын в отца стреляет, отец в сына. Разделился русский народ на красных и белых, да полезли еще всякие япошки, американцы, английцы, басурмане французы. Кому не лень — все полезли на русскую землю, все за богатых, за белых. Солдат, пушки, винтовки сперва присылали, теперь вот муку, крупу и всякое другое присылают. Всю русскую землю ополонили, говорят, только в Расее держится Советская власть. Тяжелое время, Пиапон, очень тяжелое. В наших местах еще не стали людей губить, а в Николаевске, в Хабаровске, говорят, людей за людей не считают, всех, кто с Советами был, — всех губят.
Богдан слушал Митрофана и глядел в окно на дом хозяина железных ниток, на легкий белый дымок, вьющийся из трубы, на снежную крышу. «Может, он сейчас слушает самые интересные, последние новости», — думал он.
— Надя все опасается за меня, потому что все малмыжские знают, что я дружил с ссыльными, — продолжал Митрофан. — Старик Феофан с собой в могилу меня хочет прихватить. За что он на меня сердит — сам не знаю. Старый енот может на самом деле наплести на меня всякое, потому я от белых хорошего не жду.
«Митропану русские угрожают, а мне нанай Американ угрожает, — подумал Пиапон, слушая друга. — Угрожали бы избить палкой, а то грозятся оружием. Если белые везде губят людей, нам тоже, наверно, нечего хорошего ждать».
Надежда поставила на стол дымящуюся картошку, малосольную кету, маринованные грибы, соленые огурцы и помидоры.
— Присаживайтесь, присаживайтесь, чем богаты, тем и рады, — говорила она.
— А это чего? — спросил Пиапон, попробовав грибы.
— Грибы, — ответила довольная Надежда.
— Те, что на дереве растут?
— Нет, Пиапон, на земле.
— На земле плохие грибы растут, умирать можно.
— Нет, это хорошие грибы, грузди. Ох, нынче их было в тайге — тьма.
«Я думал, мы все съедобное в тайге собираем, — подумал Пиапон, — а русские, оказывается, больше нас знают».
Богдану и зятю Пиапона тоже понравились грибы.
— Неплохо было бы сейчас тяпнуть за встречу, — сказал Митрофан.
— Хватит тебе, давеча и так возвернулся выпимший, — прервала его Надежда.
— Ничего, Пиапон, когда я тебе повезу булочки, то чего, может, и придумаю.
