— Будет сделано, ваше благородие!
Солдаты перекинули винтовки за спины и бычьей стаей ворвались в толпу няргинцев. Они хватали женщин и девушек и с хохотом и лошадиным ржанием поволокли их в тальники.
Когда совсем стемнело, канонерская лодка снялась с якоря и с потушенными огнями поплыла вниз по реке. Она бесшумно подошла к Малмыжу, бесшумно высадила десант. Село было окружено, корабль осветил прожектором дома. Начался повальный обыск во всех домах, поскотинах, курятниках, в ледниках. Но каратели и здесь не нашли муки. Обозленный неудачей поручик согнал всех жителей на берег Амура и оставил их тут до утра. Люди не взяли с собой лишней одежды и быстро зябли. Дети жались к матерям, искали у них тепла. Вскоре начал накрапывать дождь.
— Меж двух огней будто мы находимся, — говорил дребезжащий старческий голос. — Пришли партизаны — хозяева, пришли эти — тоже владыки.
— Это верно. И тем и другим слова не скажешь. Да, жизнь пришла.
— Ежели кто скажет, где мука, ему несдобровать, партизаны тютюкнут, так они предупредили. А эти тоже не добро принесли.
К утру дождь перестал. Выглянуло солнце, обогрело скорчившихся на камнях стариков, женщин и детей. Люди согрелись и незаметно уснули. Их разбудили солдаты, подняли на ноги, и все увидели перед собой офицера в окружении солдат, связанных Пиапона и Холгитона. Толпа замерла. Надя, стоявшая в середине толпы, прикусила губы, увидев Пиапона. Старый Илья Колычев крякнул и пробормотал:
— Вся смута из-за того, что царя не уберегли. Натерпимся еще.
Из толпы выволокли мужичка в изодранной рубашке, в заплатанных штанах.
— Как зовут? — строго спросил офицер.
— Ерофей, а все кличут Ерошка. Я здесь на всякой работке.
— Молчать! Где партизаны?
— А откуль мне знать? Пришли, постреляли и згинули.
— Куда ушли партизаны?
— Не знаю, оне ночью пришли и ночью ушли.
— Где спрятали муку?
— Но знаю, ей-богу, не знаю, вашескородие.
Солдаты приволокли из чьей-то избы скамью, поставили по правую руку офицера.
— Последний вопрос. Если не ответишь, то мы проясним твои мозги, или так замутим, что ты забудешь, что тебя звали Ерофеем. Назови, кто из здешних ушел с партизанами.
Толпа замерла, люди, затаив дыхание, ждали ответа Ерофея. Не у одной матери, не у одной жены тревожно заколотилось сердце, пока Ерофей, переминаясь с ноги на ногу, молчал.
— Назвать-то как назовешь, вашескородие?
— Ты не бойся, партизаны больше не вернутся сюда.
— Не боюсь я, не знаю ково назвать. Назову одново, а он в гости уехал к свояку, назову другово, а он в городе гуляет.
Ерофей не договорил, офицер ударил его в подбородок, он попятился, споткнулся о камень и упал.
— Двадцать пять атаманских! — приказал офицер.
Солдаты схватили Ерофея, положили животом вниз на скамью и начали стегать шомполами.
Холгитон зажмурил глаза и отвернулся, ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать звериного крика Ерофея, но руки его были связаны, они онемели и стали совсем чужими.
— Вспомнил, сволочь, где партизаны? Вспомнил, где мука? — спрашивал офицер.
Полуживого Ерофея сбросили со скамьи, отволокли в сторону.
И тут перед толпой предстал человек в лохмотьях, все лицо в кровоподтеках. Никто не узнал в нем телеграфиста.
Двое солдат подхватили его и потащили к утесу. Телеграфист повернулся к землякам и воскликнул:
— Прощайте, друзья! Победа будет за Советами, за Лениным!
Это были его последние слова.
Офицер повернулся к Холгитону с Пиапоном.
— Вас ожидает то же, — сказал он. — Укажите, где мука, будете живы, откажетесь — пеняйте на себя.
Холгитон пошатнулся.
— Моя не знай, моя совсем не знай.
— Двадцать пять атаманских!
Холгитона бросили на скамью, старик стиснул зубы и заплакал.
После Холгитона офицер допрашивал Пиапона, потом двое рослых солдат повалили его на скамью. Пиапон изловчился и ударил одного солдата ногой в живот, солдат охнул и сел на камень. Отдышавшись, он поднялся на ноги и со всего размаха ударил Пиапона в лицо.
Его бросили на скамью, один белогвардеец сел ему на ноги, другой на голову. У Пиапона сдернули штаны.
«Голый! Перед женщинами и детьми голый!» — Пиапон готов был умереть от стыда и обиды.
— Двадцать пять атаманских!
«Во время хода кеты ничего у нанай не может быть главнее ее добычи», — говорил всегда Пиапон.
Это нанайцы знали с малых лет. Если не добудешь кету осенью, зимой семья будет голодать, не во что будет одеть и обуть детей, женщин.
