Но нынче Пиапон будто не собирался ловить кету, готовить юколу для семьи, костяк для собак, кожу на одежду и обувь. Исполосованное шомполами тело его медленно заживало, теперь он мог вставать и прогуливаться. Жена и дочери, братья и племянники всячески старались отвлечь его от тяжелых мыслей, украсить тягучие однообразные дни. Пиапон совсем превратился в молчальника. За время болезни он не проронил и десяти слов. Что у него было на душе, окружающие могли только догадываться. Молчал он, когда его навестили Глотов с Митрофаном, молчал, когда Калпе сколачивал у его постели артель и братья обещали установить в артели пай для Пиапона. Приезжали из Мэнгэна сваты, был среди них и жених Пячика, но и им ничего не ответил Пиапон.
Дярикта с дочерьми встревожились, не оставляли Пиапона одного, они боялись как бы он не наложил на себя руки. Когда Пиапон выходил прогуливаться или шел к Холгитону, его сопровождал Иван. Пиапон молча брал внука на руки, прижимал к груди, целовал.
— Говорил я тебе, надо было сразу всех богатых уничтожить, не послушался меня, — так каждый раз начинал разговор Холгитон, когда Пиапон приходил к нему. — Если бы сразу всех уничтожили, нам не пришлось бы сородичам своими задами муку зарабатывать.
Пиапон давно слышал эти слова. Какой-то шутник сказал: «Холгитон с Пиапоном нас кормят лепешками и лапшой, это они своими задами заработали нам муку».
Хлесткие слова. Они в общем-то правильные, эти слова, только шутник не знает, что не одни тела исхлестаны у Холгитона и Пиапона, но и души. Телесные раны заживают, а вот душевные — нет. Этот шутник не слышал, что говорит Холгитон, не знает, что творится в душе Пиапона.
Няргинцы выехали на осенние тони ловить кету. Стойбище опустело, все дома и фанзы на подпорках, пройдешь через все стойбище с одного конца до другого и не встретишь ни одного человека, не услышишь детских голосов. Собаки и те все исчезли.
В Нярги остались только Холгитон с Пиапоном и их жены. Холгитон впервые поднялся с постели и вышел из дома.
— Теперь можно выходить, теперь никого не встретишь, — говорил он.
— Чего ты стыдишься своих? — спросила Супчуки. — Люди все понимают из-за чего ты пострадал.
— Люди, может, понимают…
Через несколько дней в стойбище приехали Глотов с Митрофаном. На этот раз Пиапон встретил друзей, сидя на кровати.
— Как чувствуешь, Пиапон? — спросил Глотов.
— Сижу, — ответил Пиапон.
— Плохо еще?
— Хорошо.
Глотов с Митрофаном закурили. Наступила тягостная неприятная пауза.
— Ты уходишь отсюда? — спросил Пиапон.
— Нет, мы отсюда не уйдем, — ответил Глотов.
— Уйдешь. Белые придут, и ты уйдешь.
— Когда они сильнее, надо уходить. Людей надо беречь.
Пиапон опять замолчал, опустив голову.
Дярикта поставила еду на столик, пригласила гостей. Глотов с Митрофаном молча ели, молча пили чай — никогда друзья не чувствовали в доме Пиапона себя так неловко и неуютно.
— Вы без дела не могли приехать, — сказал Пиапон, когда они закурили после чая.
— Было дело, да ты болеешь, — ответил Глотов.
— Ладно, говори. Какое дело? — спросил Пиапон.
— Когда лед станет, по Амуру пойдут партизаны, много партизан, — сказал Глотов. — Их надо кормить. Мы хотим, чтобы няргинские рыбаки наловили нам кету и засолили.
— Еще что надо?
— Обувь потребуется.
— Привези на Чисонко бочки и соль. Богдан умеет солить. Все бочки будут в густых тальниках.
— Ты сам туда поедешь, что ли? — спросил Митрофан.
— Да.
Глотов обнял Пиапона, похлопал по спине и, не говоря ни слова, вышел. Митрофан последовал за ним.
В этот же вечер Пиапон был в Чисонко, собрал рыбаков и передал просьбу партизан. Долго молчали рыбаки, притихли женщины, дети.
— Мы теперь не можем не помогать партизанам, — сказал Пиапон. — Как вы хотите, но я буду ловить им кету. Когда я помогаю партизанам, я этим мщу белым. А вы разве не хотите мстить?
— У них пушки…
— Я не уговариваю вас, — сказал Пиапон. — Кто сердцем решил отомстить белым, тот будет помогать красным партизанам.
Ночью Митрофан с партизанами привез бочки, соль, а утром женщины уже разделывали кету, дети носили разделанную рыбу в густой кустарник шиповника, где Богдан солит ее. Через несколько дней Пиапон отправил неводник за крупой, кормчим назначил Калпе.
В конце кетовой путины все партизанские бочки были заполнены отборной рыбой, надежно закупорены и спрятаны. Между тальниками вялилась юкола, сохли рыбьи кожи.
В начале октября рыбаки вернулись в стойбище, в это же время возвратился Калпе. Он привез полный неводник крупы, чумизы, пшенки.
В середине октября в Нярги опять появились сваты Пячики. Пиапон на этот раз любезно встретил их, посидел с ними, поговорил. Потом говорил наедине с Пячикой.
— Ты все знаешь о моей дочери? — спросил он молодого охотника.
— Знаю, — ответил Пячика.
— Поговори еще с ней, потом продолжим наш разговор.
Пячика в этот же вечер поговорил с невестой и на следующее утро сообщил Пиапону:
— Мы любим друг друга, мы согласны жениться.
— Внук останется со мной. Согласны? — вдруг спросил Пиапон.
Пячика опять встретился с Мирой и уговорил ее оставить сына у матери с отцом. Услышав об этом, Пиапон сказал сватам:
