Павел Григорьевич обошел вместе с Пиапоном четыре фанзы и уговорил родителей отдать в школу своих детей. Родители не возражали, но сами сомневались, будут ли дети учиться. Покончив с переговорами и обговорив с Холгитоном о ремонте старой фанзы под школу, Глотов пошел к Ломакину. Этнограф сидел возле палатки и что-то записывал в толстую тетрадь. Увидев Глотова, он отложил тетрадь и поднялся навстречу гостю.
— Милости прошу, господин Глотов, — сказал он и, когда гость сел в тени тальника, продолжал: — Проехал несколько стойбищ, расспрашивал многих охотников, на какие средства они живут, говорят, живем. Но на что они живут?
— Вы знаете, я давно заметил, гольды очень гордый народ.
— О да, да, но этот гордый, талантливый народ вымирает. Это ужасно! Придумали еще всякие запреты на охоту соболя. До петрова дня не стреляй, по насту не гоняй, а ведь от загнанного лося иногда зависит жизнь всей семьи, целого рода. Вы согласны?
— Да, господин приват-доцент, в основном. Не согласен вот с чем, соболи — это украшение нашей тайги, это наша национальное богатство. Я слышал, что их катастрофически уничтожают. Если не запретить вовремя охоту на них, то через несколько лет в тайге не останется ни одного соболя.
— Что нам соболи, когда целый народ вымирает!
— А нельзя сохранить и соболей, и народ?
— Как вы хотите это сделать?
— Этому народу дать другую жизнь, научить их вести хозяйство, приучить их земледелию, животноводству.
— Но согласитесь, господин Глотов, земледельцы и животноводы все же стоят на более высшем уровне культуры, чем охотники и рыбаки. Следовательно, нужно поднимать их культурный уровень.
— Для этого открываются школы.
— Все это верно, я сам много размышлял над этим. У меня уже сложилась своя концепция. Чтобы спасти гольдов, надо отвести им территорию, на которой они могли свободно жить, охотиться, рыбачить. Такие территории, подобные территориям северо-американских индейцев.
— План ваш хорош, Валерий Вениаминович, — сказал Глотов, — но вы сами мне сегодня твердили, что система господина Ильминского хороша тем, что она требует русского языка, чтобы через них гольды сближались с русским народом, приобщились к русской культуре. А ваш план требует отделения гольдов от русских в отдельных территориях, резервациях. Как вы думаете, здесь нет противоречия?
Ломакин мгновенно ответил:
— Нет, никаких противоречий нет. Гольды очень набожный народ, глубоко религиозный, они считают себя слитыми с природой в один грандиозный комплекс. Если русские отняли у них шаманство, то должны его чем-то возместить. Я полагаю, что никакой первобытный народ нельзя вовлечь в европейскую культуру, не обратив его в христианство. А что касается резервации, туда должно проникнуть христианство…
— Следовательно, гольды потом, приняв христианство, вернутся к нам из резерваций?
— Зачем? Их территория остается неприкосновенной.
«Ох и путанник, действительно странный человек», — подумал Глотов.
— Господин приват-доцент, а без этих резерваций, без христианства нельзя спасти гольдов от вымирания?
— В данных условиях невозможно.
— А если будут другие условия?
— Какие условия? Что вы имеете в виду?
— Например, революцию.
— При чем тут ваша революция? Вы где-то там в России играете в революцию, за это ссылаетесь в дальние края, губите молодость, а гольды тут при чем? Они еще дикари, и ваша революция и никакая другая революция их сразу не сделает культурным, цивилизованным народом. Вы социал-демократ.
— Допустим.
— Так вот, до вашего социализма им так же далеко, как от Земли до Луны. Когда победит ваш социализм, к этому времени гольды, если не вымрут, то только научатся четырем действиям арифметики.
— Вы, оказывается, не такого уж высокого мнения об опекаемом вами народе.
— Я вам говорю историческую правду.
— Да, история, история, — вздохнул, поднявшись с земли, Павел Григорьевич. — До свидания, Валерий Вениаминович, мне было очень интересно побеседовать с вами.
Кэкэчэ с Идари чистили наловленную сыновьями рыбу, тонкими пластами снимали мясо на летнюю юколу, костяк нанизывали на шест-гултухин и подвяливали для собак. Идари, мастерица изготовления рыбьего жира, вытапливала жир сазанов, муксунов, амуров, а Кэкэчэ отваривала рыбу, чтобы потом из нее приготовить таксан.[48] После полудня вся рыба была убрана, ровными рядками на сушильне вялились юкола нескольких сортов, костяк для собак, а большой толстый амур с распоротым брюхом висел отдельно в тени.
«Любимые его бингси[49] приготовлю», — думала Кэкэчэ, отмахивая от амура толстых зеленоватых мух.
— Сегодня он обязательно вернется, вот увидишь, он сегодня к вечеру вернется, — сказала Кэкэчэ. — Когда его оморочка покажется на мысе Сиглян, я начинаю крошить рыбу на бингси, а ты готовь тесто.
— Хорошо, эгэ,[50] - ответила Идари. — Сегодня он вернется, не может без дела так задерживаться. Отец Богдана тоже беспокоится.
