Кэкэчэ не находила себе места, она несколько раз ходила на озеро за водой и подолгу простаивала, глядя в сторону Амура, на синеющие болонские сопки. Она ждала Токто, он уехал всего на два дня в Болонь и задержался там. Что с ним могло случиться? Заболел? Кэкэчэ привыкла к тому, что Токто никогда не болел в жизни, и не могла представить его больным. Встретился с друзьями и пьет? Он никогда не пил по три-четыре дня, как пили некоторые охотники. Кэкэчэ даже в мыслях не могла представить, чтобы с ее мужем могло случиться несчастье: Токто каждый год попадал в такой переплет, из которого другой не вышел бы живым. Только за зиму и весну этого года дважды находился у порога к буни: зимой добивал ножом разъяренного медведя, а весной попал в полынью на Харпи, утопил половину продуктов, которые вез из Болони, но сам все же выбрался на крепкий лед, спас всех собак, вытащил нарту.
«Нет, с ним ничего не может случиться, — шептала Кэкэчэ. — Сильного ветра не было, озеро не бушевало, если бы оно бушевало, то ехал бы по берегу — впервые разве он ездит по озеру?»
Только к вечеру, когда солнце уже цеплялось за вершины деревьев на острове Чиора, Кэкэчэ увидела оморочку, огибавшую мыс Сиглян.
— Едет, он едет! — обрадованно воскликнула она, молодо поднялась на сушильню, сняла амура и начала разделывать.
Когда Токто причалил к берегу, Кэкэчэ заканчивала готовить фарш для пельменей, она насыпала в фарш сушеной черемши, соли, торопливо ополоснула руки в содо и побежала встречать мужа.
Токто вернулся усталый и молчаливый: Кэкэчэ взглянула на мужа и сразу поняла, что с ним приключилась какая-то беда. Токто улыбнулся ей, поцеловал Гиду и Богдана и спросил:
— Чего вы такие хмурые?
— Да вот, мама беспокоилась, — пробормотал Гида.
— Она женщина, что же ей больше делать, если не беспокоиться? Как рыбалка? Какой зверь вам встречался?
Токто опять смеялся, шутил с Богданом и Гидой, подтрунивал над женой, а когда поднялись в фанзу, его было не узнать, будто он не плыл больше половины дня на оморочке и не греб двухлопастным маховиком, был свеж, силен и весел. Кэкэчэ смотрела на повеселевшего мужа и тоже испытывала радость, она забыла о недавней тревоге.
Токто тем временем рассказывал о новостях на Харпи, но о своей поездке в стойбище Болонь ни одним словом не обмолвился. Его не торопили, все знали, сколько бы ни прошло времени, Токто сам без их расспросов расскажет. Кэкэчэ поставила перед мужчинами столик, Идари подала вкусно пахнущие горячие пельмени. Мужчины стояли молча, изредка перебрасываясь словами, потом пили горячил густой чай.
Наступили летние густо-синие сумерки, в фанзе стало жарко от выпитого горячего чая, и мужчины вышли на свежий воздух покурить трубки перед сном. Вслед за мужчинами вышли и Идари с Кэкэчэ.
— Поездка моя неинтересная была, — начал рассказ Токто, попыхивая трубкой. — Торговец У всем жалуется, что торговля его все сокращается, что русские не разрешают ему продавать водку, а без водки — какая торговля?
— Как же без водки обойтись? — возмутился Пота. — Мертвого не похоронишь, поминки не сделаешь, касан не справишь, свадьбу не сыграешь. Как же так?
— А если кто заболеет, шамана не пригласишь, — сказала Кэкэчэ.
— Про няргинских слышал, — продолжал Токто рассказ, — про твоих братьев, Идари, всякое рассказывают люди, особенно про старшего, Полокто. Говорят, он решил разбогатеть. Потом перед отъездом встретил Пиапона, он приезжал в Болонь по своим делам. Все они здоровы, о вас расспрашивал. Тебе, Богдан, просил передать, что приехал в Нярги русский учитель, будет детей учить грамоте.
Богдан ничем не выдал своей радости, он сидел неподвижно возле Гиды, и со стороны казалось, что он продолжает слушать рассказ Токто. Но на самом деле Богдан уже ничего не слышал, в ушах у него звенело от волнения. Учиться! Богдан должен учиться — так велел дед. И Богдан будет учиться!
Взрослые поднялись и пошли спать, а мальчик продолжал сидеть на месте.
— Ты на всю ночь тут останешься? — спросил Гида, дотрагиваясь до его плеча. — Наверно, опять о Нярги вспомнил? Что же тебя туда тянет? Не влюбился ли ты там в девчонку?
— Сам ты жених, — огрызнулся Богдан, недовольный вмешательством Гиды.
Гида поднялся, сделал несколько шагов, потом вернулся, сломал ветку с куста и молча стал ее грызть.
— Богдан, не уезжай, я тебя сам, от себя прошу, — сказал он тихо. — Мы с тобой росли вместе, мы росли как два родных брата.
— Мы с тобой братья, Гида, я хочу, чтобы мы всю жизнь оставались братьями, — сказал Богдан. — Ты думаешь, мне не жалко отца и мать? Жалко. И расставаться больно. Но я дал слово деду и обязан слово выполнить. Человек всегда должен быть честным.
— Ну и оставайся честным.
— Ты взрослый, Гида, — продолжал задумчиво Богдан. — Я тоже скоро стану взрослым, ты женишься, я тоже, наверно, женюсь, все это делают, — смущенно добавил он и почувствовал, как загорелись уши. — Мы будем взрослые, и кто знает, что станет с нами. Может, нам надоест Харпи и мы переедем на Амур.
— Я никогда не перееду!
