– Нет. Я спрятался, но в этом в общем-то и не было нужды. По-моему, у нее слабое зрение, а с разумом и того хуже. В погребе есть выдвижная панель и лестница за ней.
– Она открывается только для нее?
– Нет, богиня. Когда она вернулась и снова ушла, я пощупал там – стена-блудница открывается для всякого, – он на мгновение умолк, свет мягко мерцал у него на маске. А затем он сказал:
– Она несла еду, похлебку в чаше. Когда она вернулась, то не принесла ее с собой.
– Мазлек, – сердцебиение у меня в груди причиняло жгучую боль.
– Если ты предпочитаешь остаться здесь, богиня, я схожу туда один.
– Нет, – отказалась я.
Он кивнул и повернулся к лестнице, и я последовала за ним.
Даже тогда я не верила в это – не могла позволить себе поверить. И все же я знала, с отчаянной уверенностью. Каждый шаг вниз заставлял с нетерпением сделать следующий, но одновременно меня мучил страх.
Путь был долгим. Внезапно мы достигли черного сводчатого помещения, где хранили вино и масло, и, почти загипнотизированная бесконечными винтовыми лестницами, я споткнулась. Мазлек поддержал меня, и я вцепилась в его руку.
– Мазлек, – хрипло прошептала я, – ты считаешь, что заключенный здесь – именно тот, кто, как я считаю, тут сидит, – или я сошла с ума?
– Асрен, Феникс, Джавховор Эзланна, – прошептал он так же хрипло, как и я.
Я с трудом выпустила воздух.
– Да, Мазлек. Да.
Его рука легла на полуневидимые бороздки в стене. Я думала, она не откроется, и чуть не закричала, но раздался тихий скрежет, и темный камень повернулся в сторону. За ним свет скользнул по изношенной лестнице в тридцать ступенек, которые я невольно сосчитала, обуздывая свою истерию, когда мы спускались. Мазлек тоже шел нетвердой походкой, и я слышала его дыхание, хриплое и неровное.
Здесь царил запах смерти – запах гробницы.
Мы достигли каменного пола; по обе стороны – тесно сдвинутые стены – узкий ход. А в конце хода – деревянная дверь, просто запертая снаружи на засов. Мы остановились, уставясь на дверь, и стояли там, окаменев. Затем я подбежала к двери, ломая ногти, когда дергала засовы, и через секунду Мазлек тоже очутился там, помогая мне.
Дверь дернулась, и мы распахнули ее.
Дрожащий свет светильника запрыгал по крошечной прямоугольной камере без окон, застланной вонючей мешковиной. Лицом к нам сидела, скрестив ноги, фигура, прикрытая грязными лохмотьями. Молодая, мужского пола и безмолвная. Светлые волосы, грязные и свалявшиеся, лежали на плечах спутанными кудрями. Лицо медленно поднялось, улавливая отблеск света. Иссиня-черные глаза заглянули в мои. И под грязью – изящество, изваянное, возможно, слишком тонко, красота, ничуть не женственная…
– Мой государь, – прошептала я. – Асрен…
Я сделала шаг вперед, но на плечо мне упала грубая и обжигающая рука Мазлека.
– Нет, богиня, – голос у него был таким же напряженным, давящим, как и его пальцы.
– Почему?.. Почему, Мазлек? Пусти меня.
Но я уже поняла. Ни он, ни я не могли удержать меня на краю пропасти, в которую я упала.
Юноша в прямоугольной камере издал слабый кулдыкающий стон и отпрянул от зарева светильника в угол, где и свернулся в защитной позе зародыша. Я стояла в дверях совершенно неподвижно, с Мазлеком позади меня, и без всякой цели впереди – ибо мы уже нашли то, что искали – Асрена, Феникса, Джавховора: но за этими глазами – ничего; за этим лицом – ничего. Безмозглое, беспомощное, стенающее существо, застрявшее в теле, которое мы помнили.
– Где он? – спросила я Вазкора.
– Кто?
– Джавховор, мой муж. Он был со мной до прихода Опарра.
– Джавховор исчез, богиня; он больше не потревожит тебя.
Стоя там, в дверях, я вспомнила многое. Вспомнила, что за все это время Вазкор ни разу не говорил о нем как об умершем. Вспомнила версию Вазкора, что Асрен пытался отравить меня и потому я заболела, – версию, которой я даже тогда не поверила. Вспомнила подземно камеру с ее драпировками и замусоренным полом, а в центре из золота и драгоценных материалов – фантастический гроб – пустой гроб. Вспомнила совещание в За, где покойный Верховный владыка Эшкорека закричал на меня: «Вазкоровская шлюха-ведьма!». И эти слова приобрели новое значение, ибо он, должно быть, знал, кого же отправили гнить в его башню-крепость – его примирительный подарок узурпатору. Вспомнила потерянное слово в украшенной самоцветами книге про зверей. Вспомнила…
– Богиня, – окликнул меня Мазлек.
– Да, – отозвалась я, – да, я знаю.
Я снова уставилась в камеру. Существо, которое ранее было Асреном, распрямилось и лежало на мешковине спиной к нам. Все мое тело сделалось одной пульсирующей раной жалости и отвращения – я ничего не могла с этим поделать, ничего.
– Мазлек, – прошептала я, – что же дальше? Мы не можем оставить его здесь…
– Да, богиня. Но он – словно ребенок. И боится. Если я заберу его силой, он закричит, разбудит стражу коменданта и шакалов Вазкора.
– Как ребенок, – повторила я.
Мне снилась, что я была с Асреном, странный сон, ибо, хотя я и знала, что это он, он казался немногим старше ребенка…
