Вину за такую развязку боя под Спартаком Русяев сегодня возлагает на «командиров и российских советников». «Российские кураторы были рядом постоянно. Со Спартаком у них получился “договорняк” — просто договорились с украинской стороной, что мы заходим, а они уходят. Советники говорят, там три “укра” сидят, надо их выбить и все, населенный пункт наш. На самом деле мы попали в хорошо организованную засаду».
После ампутации руки и лечения в госпитале Русяев вернулся в ряды бригады и оставался на Донбассе до второй половины 2016 года. Но с каждым месяцем Русяев разочаровывался в идее борьбы за «русский мир». К тому же денег он получал совсем немного: жалованье в звании рядового составляло всего 15 тысяч российских рублей (около 200 долларов). Возвращаться домой желания у него не было: ни семейная жизнь, ни бизнес там не ладились. А еще, по его словам, к жене приходили из органов с обыском. Он понимал, что на родине устроиться на «мирную» должность с судимостью, темным прошлым и без одной руки будет проблематично. Воспользовавшись связями в «Союзе добровольцев Донбасса», Русяев перебрался в российский Мурманск и «нашел себе небольшую подработку». По словам бывшего боевика, он не намерен приезжать в Беларусь: мол, старые знакомые из КГБ шепнули, что лучше переждать. Он преувеличивал опасность, ведь на момент нашего интервью зимой 2016 года в Беларуси не было ни одного ареста боевика.
В декабре 2018-го Русяев сообщил, что покинул Мурманск и снова «перебрался поближе к Донбассу». Он не уточнил названия города, где сейчас живет, но намекнул — это в Ростовской области.
История Алексея Русяева — это история классического социального лифта. Мужчина пятидесяти лет, разведен, за плечами — годы тюрьмы за тяжкое преступление, неудавшийся бизнес. В поиске признания и самореализации он отправляется на войну. Наверняка свою роль сыграл и регулярный просмотр новостей по российскому телевидению, потому что в общении со всеми журналистами Русяев воспроизводит излюбленные штампы кремлевской пропаганды — «деды воевали», «укрофашисты», «дети Донбасса» и т. д. На войне Русяев находит товарищей и получает медаль. У младших бойцов он в авторитете, гештальт закрыт. Но, прокатившись на социальном лифте, Русяев узнает, каково реальное положение дел в ДНР. Потеряв руку, после пяти ранений и контузии он осознал, что рисковал жизнью за копейки. В итоге лифт вернул его в изначальную точку.
О гибели сына Светлане и Николаю Черкашиным сообщили его брестские друзья. Дима Шурхай и Женя Скребец просто пришли и сказали: «Алесь был смертельно ранен на войне». Они вспоминают, что в первые минуты родители даже не заплакали, а лишились дара речи. Приехав в Брест, чтобы написать репортаж, я оказалась в квартире Черкашиных, обыкновенной серой панельке на окраине города. Казалось, пожилые мужчина и женщина пытаются отвлечься на «бытовые» вопросы: обсуждают место для церемонии прощания, поминки и прочее. Окна в комнате были завешаны темными шторами, зеркала накрыты тканью, на старой советской стенке расставлены фотографии — еще юный Алесь на фоне бело-красно-белого флага. В какой-то момент родители затихли. Светлана молча присела на краешек дивана. В доме воцарилась такая тишина, что было слышно, как я сглатываю комок в горле. На ум не приходило ни единого вопроса. Светлана сама повернулась ко мне и заплакала. «Не могу, не хочу верить, что Саша мертв. Может, сейчас привезут пустой цинк?.. А сам он живой?»
Несколькими днями ранее, 28 августа 2015 года, Алесь Черкашин умер в запорожском госпитале от множественных осколочных ранений, полученных в бою под селом Белокаменка на Донбассе. Ему было 32 года. Близкие захотели похоронить его на родине. Договорились, что из Украины катафалк с телом привезут на границу и на нейтральной зоне передадут цинковый гроб. В ночь на 3 сентября встречать «груз-200» из Бреста поехали пятеро: брестские активисты Дима Шурхай и Женя Скребец, правозащитник Роман Кисляк, младший брат Черкашина Игорь и я.
