В срамное отверстие по-хозяйски скользнул палец. Невыносимо захотелось выдавить из себя чужеродный предмет, отстраниться от неприятно-ласкающих движений, но Маттео лежал смирно и только крепче сжимал край стола: он всё равно не смог бы напрячь задний проход, не потревожив ноющую ранку. Лечебные процедуры всегда болезненны. Когда его детский зуб не хотел выпадать, цирюльник засунул ему в рот жуткие щипцы и не вытаскивал, пока не завершил дело.
— Теперь придётся немного потерпеть, синьор Форти.
Ему показалось, что врач вставил в него не один палец, а целых три — таким растянутым он себя ощущал. Промежность горела огнём: и там, где кровоточил надрез, и совсем рядом — там, где рука врача бесцеремонно терзала узкое девственное отверстие. Странные судороги скручивали внутренности. Его распирало изнутри, и он подёргивался от неудобства. Ныло, щекотало, тянуло — всё сразу! Маттео не мог разобраться, что с ним происходит. Он привставал на пятках, чуть сползая с пальцев, но потом колени слабели, и он невольно оседал ещё глубже. Голова шла кругом, сердце бухало. Наверное, это нужно для успешной кастрации. Тысяче маленьких мальчиков это делали — никто не хныкал.
Он стойко переносил вторжение, пока оно не превратилось в мучительное трение. Маттео начал жалобно постанывать, чтобы показать врачу, что его терпение на исходе. Со стола не сбегал, но крутил задом в разные стороны, уклоняясь от особенно глубоких толчков, пронзавших живот до пупка. Правда, у него плохо получалось уклоняться. Почему-то он то и дело насаживался на таран со всего размаху, и в такие моменты всё внутри сотрясалось и хрустально звенело. В теле рождалось непонятное томление — не столько болезненное, сколько смутно-желанное. Рот высох, и Маттео часто облизывал шершавые губы. А врач, как нарочно, толкался всё сильнее и глубже, и каждый раз попадал в заветное местечко, где звенело слаще всего. Маттео перестал бестолково вертеться. Он нашёл удобную позу, и, замирая от предвкушения, ловил чудесные сотрясения. Боль отступила перед нарастающим ощущением чего-то неизбежного и головокружительного.
Вдруг пальцы остановились. Маттео ещё двигался, но ему не отвечали. Потом задний проход опустел, и из него вытекло что-то густое и тёплое, что смешалось с засохшей кровью на ягодицах. Маттео почувствовал досаду, и, сам не понимая, о чём просит, бессвязно простонал:
— Пожалуйста…
И, словно в ответ на невысказанную просьбу, в его влажный запачканный анус начало протискиваться что-то толстое, длинное и заострённое. Деревянный кол?! Маттео задохнулся от жара, охватившего внутренности. Руки отпустили края столешницы и накрыли пах. Никакой боли, одно удовольствие! Красные вспышки под закрытыми веками, напряжённые мышцы, тяжесть собственной плоти в руке. Он больше не думал ни о душе, ни о вечной жизни. Рай настиг его до срока. Маттео выгнулся на лопатках и широко развёл колени, чтобы открыться до предела, чтобы впустить этот кол ещё глубже. И он заполнил Маттео без остатка, остановившись у бешено стучавшего сердца, словно замерев перед финальным рывком. Маттео глухо завыл, безжалостно терзая пальцами твёрдую плоть, — отзывчивую, ненасытную, горячую. Он уже догадался. Он знал, что сейчас произойдёт.
— А мужества вам не занимать, — послышался знакомый бархатный баритон.
Маттео открыл глаза и посмотрел на врача. Кто это? Где он видел эти веснушки и блестящие зелёные глаза? Незнакомец поигрывал железным молотком и лучезарно улыбался. Пока Маттео вспоминал его имя, он размахнулся и ударил по тупому концу длинного осинового кола.
Маттео закричал от острого, пронзительного наслаждения и достиг кульминации.
Впервые в жизни.
Во сне.
— Итак, Мазини, что мы выяснили? — размышлял Эрик. — Клее хорошо знал, где искать доказательства, — он сходу послал солдат в крипту. Они нашли непристойную игрушку, молитвенник и кальсоны, которые подложили туда специально. О крипте знали два человека: я и Хелен. О том, что Маттео сам пришёл ко мне в спальню, знал только Стромберг. У него же остались кальсоны. Я Маттео не выдавал, значит, виноваты Хелен и Стромберг. Причём, они сговорились, потому что по отдельности не могли знать всю историю. Она разболтала ему о крипте, а он убедил её в том, что Маттео дьявол, который всех соблазняет. Он отдал ей кальсоны и благословил на предательство. А она донесла Клее. Всё сходится!
— Но она отрицает, — вяло запротестовал Мазини.
— Конечно, отрицает, и мы не можем добиться признания. Была бы здорова, я бы нашёл способ её разговорить, но она одной ногой в Домском соборе. И у Клее нельзя спросить, кто донёс на Маттео, — старикан прячется от меня в тюрьме! Поэтому я должен пойти к Стромбергу, хотя он последний человек, которого мне хочется видеть.
— Зачем, ваша милость? Что вы сделаете, если ваши догадки подтвердятся?
— Я убью его.
— Тогда вас тоже казнят. Это не спасёт Маттео, — проговорил упавший духом маэстро.
