— Семьдесят человек умерло. Люди обвиняют вас. Они считают, что чёрные мессы вызвали гнев господа, и он наслал на город чуму. Люди требуют вашей казни.
Синьор Форти с трудом сглотнул, словно у него болело горло, и сказал севшим голосом:
— Когда я был маленьким, в нашу деревню тоже пришла чума. Умерли все. Сначала младшая сестрёнка, потом бабушка, потом старшие братья, а через неделю с рыбалки вернулся отец. Его лодка была полна протухшей рыбы. Отец знал, что в деревне чума. Он слышал колокольный набат, видел чёрные флаги и боялся причаливать. Но любовь победила страх. Он вернулся домой и застал смерть мамы. А потом и сам заболел. — Маттео поднял голову и с тоской посмотрел в окно под потолком, откуда лился солнечный свет. — Тогда тоже стояла жара — почти как сейчас. Я пытался их хоронить, но не смог выкопать столько могил — мне было всего девять лет. Жаль, что я выжил.
— Вы хотите сказать, что господь вас пощадил, потому что вы были невинным ребёнком?
— Наоборот. Я думаю, он оставил меня потому, что смерть среди родных — привилегия праведников, а такой грешник, как я, должен умереть мучительной и позорной смертью под смех толпы.
Маттео закашлялся и вытер рот тыльной стороной ладони. Клее осторожно всунул искорёженные ступни в шлёпанцы, чтобы при необходимости быстро убежать из комнаты. Горячность синьора Форти его пугала.
— И в чём же ваш грех, синьор Форти? — спросил он осторожно.
— Запретные желания — мой грех.
— Но герр Финкельштейн, лекарь, который вас осматривал, — Клее ступил на зыбкую почву и тщательно подбирал слова, — заключил, что вы не являетесь полноценным мужчиной, и, следовательно, не можете испытывать греховных желаний.
Маттео горько усмехнулся:
— Будь оно так, я был бы счастлив.
— Но вы же кастрат.
— Кастрат, но не импотент.
Клее напрягся, почуяв невероятный, немыслимый успех. Неужели арестованный не понимал, что обрекал себя на смерть, когда мог отделаться лёгким наказанием?
— Вы считаете себя мужчиной? — Клее от волнения скомкал бумажку Финкельштейна. — Не женщиной, не ребёнком и не бесполым существом?
— Я и есть мужчина, герр Клее.
— Вы способны к эрекции?
— Да.
— К семяизвержению?
— Как выяснилось сегодня ночью — да.
— Что ж, — обрадовался Клее, — это всё меняет! Если вы полноценный мужчина, то ваши связи с другими мужчинами можно с уверенностью классифицировать как противоестественный разврат!
— Я в этом не разбираюсь, — устало проговорил Маттео.
— Ничего, я разбираюсь, — успокоил арестованного Клее. — Вам будет предъявлено обвинение в ереси и содомии. Это тягчайшее преступление, синьор Форти, оно карается смертной казнью, а именно — посажением на кол.
— Могу я повидаться с учителем?
Клее с любопытством воззрился на странного итальянца. Никогда раньше он не сталкивался с таким равнодушием к собственной судьбе. Форти не спрашивал, кто его предал, не спорил с обвинением, искренне отвечал на вопросы и с достоинством перенёс унизительный осмотр. Он не просил о снисхождении или помиловании и даже не умолял о верёвке, как делали на его месте все предшественники.
— Я распоряжусь, синьора Мазини к вам допустят. Что-нибудь ещё?
— Нет.
— Хотите поговорить с пастором? Он хоть и лютеранин, но слуга божий. Он поможет вам подготовиться к смерти.
— Спасибо, но я не заслуживаю милосердия.
Барон ожидал аудиенции в приёмной графа Стромберга. Несмотря на ранний час, он попал в толпу военных, сновавших по губернаторскому дворцу с таким мрачным видом, будто русские уже прорвали оборону. Эрик молча сидел в углу, считая минуты и рассеянно отвечая на приветствия знакомых. Он сосредоточился на своём деле.
Он не планировал убивать Стромберга — по крайней мере, сразу. Он намеревался получить от графа указ о возвращении Калину старинной торговой привилегии. Фрау Карлсон была права: это единственный способ освободить Маттео. Бургомистр душу продаст за складочное право.
Ночью барон обдумывал план нападения на тюрьму, но ему не хватало людей. Не с Гансом же штурмовать укреплённые стены? И даже если бы они смогли прорваться в казематы и выкрасть Маттео, то бежать было некуда — город в осаде. Стромберг не позволил бы беглым преступникам спрятаться на холме, а вариант сдаться Меншикову барон не рассматривал.
Паж Томас беспрестанно сновал по залу, будто нарочно добиваясь, чтобы барон его заметил. И Эрик заметил. Кивнул на нишу у дальнего окна. Чуть выждал и подошёл к Томасу. Его пухлую щёку украшала свежая ссадина, а на шее виднелись синяки, похожие на следы от пальцев. Барон взял Томаса за подбородок и повернул к свету, разглядывая:
— Кто это тебя изукрасил?
Томас шмыгнул носом, но промолчал.
— Стромберг? Что ты натворил? Опять к кому-то приставал?
— Ни к кому я не приставал, ваша милость, — печально поведал Томас. — Он как с ума сошёл после того концерта, когда вы оскандалились. Вы тогда выбежали на сцену, кричали…
— Я помню, — оборвал Эрик.
— Ну вот. Той ночью он впервые меня…
— Что?
Паж снова засопел, не отвечая.
— Изнасиловал?
