— Он лёг спать, когда я жду его?! Он знает, что я здесь?
— Разумеется, ваша милость.
— Он ничего не просил мне передать?
— Нет.
— Что же делать? Он нужен мне срочно!
— Ждите, ваша милость.
Барон растерялся. Он думал, что Стромберг с нетерпением его ждёт. Мысль о том, что граф спокойно лёг спать, уязвляла гордость. Он мерил шагами просторную комнату, переходя от одного окна к другому. Отсюда не видны были стоявшие на рейде русские линкоры, зато как на ладони лежал Нижний Калин.
Эрик увидел фонари у Домского собора, где днём и ночью причащали больных, нуждавшихся в божьей помощи. Проследил цепочку светившихся окон до самого тётушкиного дома на Главной улице. Разглядел костры на монастырском дворе и упёрся взглядом в Ратушную площадь, где трое плотников сооружали эшафот. Эрик вскрикнул и перегнулся через подоконник. Он не ошибся: солдат-тюремщик держал факел, а плотники споро стучали топорами и молотками. Эрик замер, наблюдая за их работой. Значит, Карлсон не поверил словам барона и распорядился приготовить эшафот — на этот раз в центре города, а не у Южных ворот, занятых войсками обороны. Сердце забилось от тревоги. Эрик забрался с ногами на подоконник и угрюмо наблюдал за ночной жизнью осаждённого и зачумленного города.
Через час первые рассветные лучи полыхнули над крышами золотым сиянием, но барон этого не заметил. Он смотрел на здание тюрьмы, прижавшееся к Ратуше так тесно, что два всадника между ними не разминулись бы. Где-то там, в подземных казематах, готовился к смерти Маттео.
— Ваша милость, — послышался тихий голос.
Эрик неловко спрыгнул на пол. Ноги одеревенели от долгого сидения, а во рту высохло. Глаза щипало от напряжения и бессонной ночи. Он отрывисто спросил Томаса:
— Что?
— Следуйте за мной.
Бесшумно ступая по коврам, они прошли через анфиладу роскошных комнат и попали в концертный зал. С щемящим чувством барон шагнул на плиточный пол, сплошь покрытый зелёными и красными пятнами от огромных оконных витражей. Нижний город ломался и расплывался в цветных стёклах. Мужские статуи притихли в нишах, а на сцене перед клавесином сидел граф Стромберг. У его ног выстроились вазы с увядшими цветами, источавшими одуряюще-гнилостный аромат, а позади сияла гигантская луна в окружении пятиконечных звёзд. Декорации после выступлений Маттео ещё не убрали. Граф одним пальцем нажимал на клавиши, и, несмотря на убогость игры, Эрик узнал мелодию — «Я презираем и обесчещен».
Барон задрожал от гнева. Граф нарочно выбрал этот зал, чтобы напомнить о Маттео и причинить лишнюю боль. Эрик сделал несколько глубоких вдохов, больше похожих на судорожные всхлипы утопающего, и остановился в центре зала. Эхо остановилось три шага спустя. Томас взбежал на сцену по лестнице и вопросительно обернулся. Эрик последовал за ним. Он встал за спиной Стромберга, разглядывая туго заплетённую косичку и не зная, что делать дальше. Его решимость истаяла, как летняя балтийская ночь, и он ощущал только беспомощность перед волей, многократно превышавшей его собственную.
Стромберг бросил играть и развернулся к Эрику. Откинулся на спинку стула и недвусмысленно раздвинул ноги, обтянутые чёрными суконными штанами. Ничего более унизительного Эрик в своей жизни не испытывал. Стыд накатывал на него горячими волнами, мешая дышать. Хотелось убежать со сцены или броситься на графа с кулаками, но Эрик покорно опустился на колени, стараясь не смотреть на Томаса, стоявшего за плечами Стромберга, как безмолвный страж. Он бы не вынес сочувствия пажа!
Одеревеневшими пальцами Эрик расстегнул пуговицы на поясе графа и отогнул плотную ткань. Белая рубашка прикрывала пах, но Эрик увидел очертания возбуждённой плоти. «Это обычный пенис», — подумал он, пытаясь унять панику.
Внезапно он вспомнил, что на этом месте, где он застыл в позорной коленопреклонённой позе, много раз стоял поющий Маттео. На Эрика обрушилось осознание необратимости происходящего. Какой злой рок бросил кроткого итальянского мальчика в тюрьму, а высокородного барона — к ногам беспощадного графа?
Он потянул за полу рубахи, но Стромберг жёстко перехватил его запястье:
— Посмотрите на меня, Эрик.
Он поднял взгляд. Граф буравил его немигающими мутными глазами.
— Разве вы не знаете, что тело человеческое — храм божий, в котором живёт его бессмертная душа?
— Знаю, ваша светлость.
— Зачем же вы открываете двери своего храма для скверны?
Эрик много раз это слышал. Скучная фальшивая проповедь из недостойных уст. Она обволакивала возвышенными фразами, но бессовестно лгала в каждом слове. Эрик с детства ненавидел проповеди.
— Это единственный способ спасти Маттео.
— Спасти?
— Да. Вы подпишете указ о возврате привилегий, а я дам вам то, чего вы хотите.
— Свой рот?
— Да.
— Вы уверены, что я именно этого от вас хочу?
Эрик с вызовом ответил:
— Я уже не ребёнок, граф. Прошло то время, когда я не понимал, чего вы хотите.
— А вы ни разу не задумались, почему я вас не тронул?
— Боялись моего отца?
