— Смерть одного итальянского еретика не может быть важнее всеобщего блага! — вскричал Эрик. — Вы столько лет бились за складочное право! Неужели вы не можете один-единственный раз отступить от ваших принципов и приказать Клее заменить смертную казнь изгнанием? На благо Калина!
Бургомистр принялся жевать толстую нижнюю губу, разрываясь между желанием получить вожделенную привилегию и соблюсти законность. Ещё он размышлял, как его любимая жена могла догадаться о намерениях графа. Он никогда не сомневался в её уме, но порой точность предсказаний его пугала.
— Хорошо. Но только до завтрашнего утра, ваша милость! Если вы не доставите указ, синьор Форти будет казнён в соответствии с приговором.
— На рассвете указ будет у вас, — заверил Эрик и выбежал из Ратуши.
Он направился к дому тётушки Катарины кратчайшим путём — через пустырь и старые развалины. Только ступив с мощёной улицы на монастырское подворье, он понял, какую ошибку совершил. Весь пустырь был заселён крестьянами из окрестных деревень, которые искали в городе защиты от вражеских полков. Выцветшие пологи, укрывавшие от солнца замызганных детей, перемежались самодельными шалашами и телегами с домашним скарбом. Крестьяне пытались спасти своё немудрёное имущество. На грязных тюках, в беспорядке сваленных на землю, лежали больные. Они надсадно кашляли, стонали и бредили. Тем, кому повезло, родственники вытирали пот и давали несколько глотков тёплой воды, добытой из старого заросшего колодца. Эрик знал, что он непригоден для питья.
Он ошеломлённо смотрел на убогое пристанище и его охватывала безысходность. Сколько здесь больных? Пятьдесят? Сто? Скоро заболеют и те, кто пока здоров. Зараза беспощадна и неизлечима. Наверное, заболеет и он. У него был шанс переждать эпидемию в своём укреплённом замке, овеваемом чистыми солёными ветрами, но он его упустил. Не спасётся никто! Эрик схватился за шею, ощупывая её в поисках смертельных припухлостей и чувствуя внезапную тошноту.
— Ваша милость, — кто-то потянул его за рукав.
Эрик обернулся и увидел светлого мальчика с обгоревшим докрасна лицом. Он узнал бедного странствующего кастрата.
— Джузеппе Мартинелли, — всплыло в голове имя.
— Вы помните меня! Вы что-нибудь знаете о синьоре Форти?
— Казнь назначена на завтра, но не бойся, синьора Форти помилуют. Я об этом позабочусь.
— Слава Богу! — воскликнул Джузеппе и голос его сорвался, в горле что-то булькнуло.
Эрик заметил синие круги вокруг глаз, сухие губы, и в испуге отпрянул от мальчика:
— Где твои старики? Музыкант и фокусник.
— Умерли.
— Ты один?
— Нет, я со всеми. Нам привозят бочку воды на день и раздают хлеб. Раньше забирали больных в собор, но теперь там закончилось место, и люди умирают прямо тут.
— Я скажу синьору Мазини, что ты здесь. Может быть, он тебе поможет, ты ведь итальянец и кастрат.
— Нет! Только не маэстро Мазини, ваша милость! Не беспокойтесь обо мне!
— Почему ты его так боишься?
Джузеппе бочком отступал от барона, прячась за спины сидевших на земле людей. Эрик хотел сцапать его, но Юхан, всё время безмолвно следовавший за ним, подал голос:
— А что мы тут делаем, хозяин? Как по мне, тут слишком опасно для вашей милости. Как бы не заболели чем-нибудь нехорошим!
Барон оставил кастрата в покое, махнул рукой и поспешил к дому фрау Майер.
Катарина встретила его так, словно не чаяла увидеть. Обняла любимого племянника, прижалась морщинистой щекой к камзолу и долго не выпускала из объятий. Он спросил:
— Тётушка, вы верите, что Маттео невиновен?
— Я не верю! Я знаю, что он невиновен, — Катарина отстранилась и взглянула ему в глаза: — Между вами, между тобой и Маттео… То слово, которое все говорят, — оно нехорошее, я не хочу его называть…
— Есть другие слова, более точные. Любовь, например.
— Между вами… любовь?
— Самая настоящая. Та, которая ничего не требует и не мыслит зла.
— А ты изменился, мой мальчик, апостола Павла цитируешь, — она погладила его по колючей щеке. — Его казнят?
— Нет, я его спасу. Где Мазини? Я должен с ним поговорить.
— Он пошёл в тюрьму, ему разрешили проститься с Маттео.
Нетерпеливо меряя шагами гостиную, барон ждал, когда Мазини вернётся. Он хотел поделиться планами и попросить собрать вещи для завтрашнего переезда в Верхний город. Очевидно, из Нижнего города итальянцев изгонят, но выходить за ворота, где окопались русские, — безумие. Их сразу же расстреляют или возьмут в плен — и неизвестно, что хуже. У Мазини и Маттео единственный путь — на холм аристократов, в родовой замок Линдхольмов. Никто этому не сможет воспрепятствовать, если бургомистр помилует Маттео.
— Милый, Хелен услышала твой голос и хочет поговорить.
— Она ещё жива?
— Ей недолго осталось.
Эрик поспешил в комнату, где лежала Хелен. Остановился в шаге, поражённый видом умирающей. Её лицо распухло, а нос сделался костлявым и торчал вверх, словно забитый кровью дымоход. Она тяжело дышала ртом, а на губах пузырилась пена. Страшная жара стояла в непроветренной комнате. Эрик снова приложил ко рту рукав.
