В висках Эрика застучала кровь, но он уже раздевался. Небрежно скидывал одну вещь за другой, не заботясь, куда они падают. Последними на пол полетели шёлковая рубашка и невесомые чулки. Он стоял на сцене обнажённый под взглядами мужчины и юноши. Он догадывался, что задумал Стромберг, но ему было всё равно. Он ничего не боялся. Он не врал, когда говорил, что единственное его желание, — спасти Маттео. Его снедало нетерпение. Он хотел получить указ о возвращении складочного права, запрыгнуть на лошадь и пролететь бесконечную милю до Ратушной площади.
— Сюда, — не вставая со стула, граф указал на крышку низкого изящного клавесина.
Эрик опёрся локтями на лакированную поверхность, расписанную мифическими существами: зелёный чешуйчатый дракон с жирными ляжками, могучий единорог и спелёнутый собственным хвостом левиафан.
— Томас, введи в задний проход барона Линдхольма свой пенис.
— Что? — Эрик выпрямился.
— Вы хотите, чтобы я лично вас содомировал?
— Ну не Томас же! — Эрика затрясло от негодования.
Он оглянулся и увидел испуганное лицо пажа. Мальчишка пламенел, как садовая роза. Или на него падал красный отсвет витража? Синяки и царапины на его лице отливали синевой.
Что сотворил с ним безумный граф?
— Поздно лелеять гордыню, когда под ногами разверзлась бездна. Эрик, я никогда к вам не прикоснусь. Я лучше отрублю себе руку.
— Он слуга низкого происхождения! Он не имеет права меня трогать!
— Он уже вас трогал. Вы подарили ему рубиновую пряжку.
— Нет. Это неприемлемо.
Мысль о том, чтобы отдаться пажу, приводила его в отчаяние. Он много недель думал, что привлекает графа. Он возмущался и протестовал против графской одержимости, но в глубине души предвидел ситуацию, когда они схлестнутся, выясняя отношения. И он готов был оказать графу некоторые услуги — ради чего-то важного. Как равный равному! Бросить же своё тело на поругание пажу он не мог, не хотел, не мыслил. Его рыцарская гордость корчилась в муках, а самолюбие чудовищно страдало. Лицо пылало от возмущения, губы тряслись.
«Вы предадите его так же, как предавали других. Это не любовь!» — выплыло из глубин памяти. Эрик покачнулся от внезапной слабости в коленях.
Граф медленно спустился со сцены. Он шагал, как заведённая игрушка, неестественно прямой и угловатый. Эрик и Томас не сводили с него глаз. Стромберг прошёл вдоль высоких готических окон, выбрал то, которое находилось по центру, и распахнул обе створки. Красные, синие, зелёные пятна вспорхнули с белого мрамора, как стайка воробьёв, и в зал хлынули солнечный свет и благоуханная майская свежесть.
Окно выходило на Ратушную площадь. Лучшего обзора нельзя было и пожелать. По сколоченному за ночь помосту расхаживал Свен Андерсен в своём старом кожаном фартуке, а его широкоплечие сыновья закатывали наверх круглую деревянную плаху. У подножия столпились люди. Много людей. Вся площадь, видимая из окна, была запружена горожанами, крестьянами и солдатами в губернаторской форме. Больные и здоровые, богатые и бедные, грешные и праведные — все они пришли посмотреть, как еретика-содомита посадят на кол. Они верили, что смерть того, кого они обожали и превозносили ещё вчера, спасёт город от чумы. Они воспринимали казнь как праздник искупления грехов. Гомон толпы и весёлые выкрики Свена поднимались над площадью и влетали в окно с дуновением ветра. Эрик оцепенел от страха за Маттео. Для сомнений не осталось ни сил, ни времени.
Стромберг не спеша вернулся на сцену и сказал:
— Вы можете уйти прямо сейчас — и спасётесь. Можете остаться — и навечно погубите свою душу. Выбор за вами: рай или ад.
— Зачем мне рай без Маттео? — непослушными губами произнёс Эрик.
Сердце бешено колотилось, а в горле застрял комок. Он лёг на расписную крышку клавесина и прижался лбом к белоснежному единорогу. В ноздри настойчиво проникал запах гниющих цветов, а в уши — грозный шум толпы. Он приготовился. Пусть всё быстрее закончится. Времени почти не осталось.
Он сгорал от унижения и позора, пока Томас робко пристраивал свой внушительный инструмент к его заду. Глухо вскрикнул, когда мальчишка толкнулся в первый раз, — сухо, неумело, резко.
— Ой, тут кровь, ваша светлость… Простите, я не хотел!
Послышался звук пощечины, и член пажа безжалостно вломился в неподготовленное отверстие. Эрик прикусил губу, чтобы не закричать, а на единорога капнули горячие непрошенные слёзы. Обомлев от острой боли, он дышал рвано и неглубоко, стараясь расслабить мышцы. Но получалось плохо. Живот сводило в болезненной судороге, а ноги дрожали от напряжения. Томас пыхтел сзади, воровато поглаживая бёдра, словно прося у барона прощения. Тёплая кровь увлажнила их грубое соитие.
Граф приподнял голову Эрика, потянув за волосы. Полюбовался на ресницы, слипшиеся от слёз, на сжатый искусанный рот, и брезгливо процедил:
— Видел бы вас сейчас синьор Форти.
— Видел бы вас мой отец, — огрызнулся Эрик.
Стромберг ударил Эрика лицом о клавесин. Потом оттянул его голову назад и снова впечатал носом в символ духовной чистоты и целомудрия.
