— Я спросил Улофа, что там происходит? Он сказал, что понятия не имеет. Тогда его прелестная жёнушка поведала мне трагическую историю о мужской любви. Ох, и смелая девчонка бургомистерша! И на язык складная. Я аж прослезился, когда она живописала ваши злоключения. Как вас выгнали за ворота, как мои молодцы приняли вас за разведчиков и забросали бомбами, как вы лезли на башню по верёвке! Это уже городская легенда! Я приказал принести судебные бумаги и с удовольствием их почитал. То есть изучил для пользы дела. Бедного евнуха обвинили в содомии — какое уж тут удовольствие? Хотя хромой Клее знает толк в допросах, мда… — Меншиков оборвал себя и воскликнул, поднимая стакан: — Выпьем за то, чтобы наши судьи судили нас не по закону, а по совести!
Они чокнулись по русскому обычаю, закусили караваем, и генерал продолжил:
— И вот пока мы праздновали победу, откуда-то с небес послышалось пение ангела. Фрау Карлсон вытащила меня на площадь, а следом и остальные вышли. Мы ушам своим не поверили! Ах, как вы поёте, синьор Форти! Да вы хуже разрывной бомбы! Вся душа в клочья! Признаться, я зарыдал. Сначала, конечно, матерился, но потом — зарыдал. Да так сладко, как с двенадцати лет не плакал, когда Пётр Алексеевич меня взял.
— Очень приятно, что мои скромные таланты вызвали такую бурю в вашем организме, — вежливо заметил Маттео. — Это заслуга синьора Мазини.
Маэстро, блестя чёрными маслинами глаз, привстал и поклонился.
— Примите мою искреннюю благодарность, синьор Мазини, за ваши труды. Так вот! Я услышал ангельский голос и захотел познакомиться с героями, которые наплевали на закон, показали кукиш смерти, и теперь поют в осаждённой башне, пока их расстреливают из гаубиц. Фрау Карлсон помогла мне переодеться в солдатский мундир и тайком проводила к подножию замка. Не стоит нашему общему врагу знать, что я у вас в гостях.
— Фрау Карлсон внизу? — воскликнул Эрик. — Я хочу с ней выпить! Почему она не здесь?
— А как? У дамы такой живот! — Меншиков изобразил руками круг. — Она в окно не пролезет.
— Вы правы, генерал.
— И вот я с вами, мы пьём превосходное бордо-кларет, и у меня есть предложение: спускайтесь-ка вы вниз!
— Синьоры как раз собирались спускаться перед тем, как вы залезли, — сказал Эрик, глядя на Маттео.
— Правильное решение!
— Да, мы хотели просить у русского командования разрешения на проезд в Италию, — сказал Мазини.
— Вы хотите уехать в Италию? Но почему?!
— Потому что меня изгнали из города по приговору суда, — напомнил Маттео.
— Ах, какая ерунда! — Меншиков досадливо дёрнул плечом. — Я приказал уничтожить ваше дело, и его сожгли на площади. Я взял на память только одну бумажку — вижу, барон прибрал её себе.
— Прибрал, — подтвердил Эрик, который с первого взгляда узнал почерк доносчика.
Это был не Стромберг и, конечно, не Хелен.
— Я никуда вас не отпущу, дорогой синьор Форти! Хотите, Улоф и Клее на коленях попросят у вас прощения? — спросил генерал у Маттео. — Скажите, чего вы хотите? Потому что я хочу одного — чтобы ваш божественный голос никогда не покидал русский Калин! Просите денег, званий, почестей, женщин, ха-ха, мужчин — вы получите всё, что пожелаете!
Ошеломлённый Маттео лишь хлопал глазами:
— Зачем я вам?
— Не мне, а Петру Алексеевичу! Всей России! Здесь, на холме, я построю вам оперу роскошней, чем в Венеции. Вы станете придворным певцом и прославите Российскую Империю. Даже у курфюрста Баварского есть свой кастрат, почему бы и нам не завести? Соглашайтесь, синьор Форти!
— Я согласен, Александр Данилович! Конечно, согласен, — выпалил Маттео, не раздумывая.
Он согласен был и пирожками торговать, лишь бы не уезжать из Калина. Мазини поддержал ученика. И барон тоже поддержал: он понимал, что подле самого богатого и влиятельного человека Европы Маттео будет защищён и обласкан. Сам он не мог предложить любимому ни защиты, ни безопасности, ни даже кусочка хлеба.
Меньшиков забрал Маттео. И Мазини. И даже Марту с поварёнком: под смехотворным предлогом попросил одолжить на пару дней умелую кухарку. Эрик хотел отказать, да заметил, как смотрела на генерала неистовая Марта. Она уже удирала из дома за солдатом, и Эрик счёл за благо дать ей господское позволение на блуд.
Меншиков и Эрика бы забрал: «Присягните мне прямо сейчас, да и дело с концом», но барон отказался: «Я не могу предать родину».
Чума город пощадила. Выкосив треть Риги, в Калине она собрала не столь богатый урожай. Эпидемия, вспыхнувшая на окраине среди беженцев и бедняков, не успела охватить весь город. Сразу после снятия осады власти предприняли решительные меры по борьбе с болезнью.
