Поздно вечером, когда благоухание жасмина затопило город до самых башенных бойниц, Эрик выбрался из окна и спустился на пляж. За ним вылез недовольный жизнью Юхан. Лишиться хозяина, с которым прожил четверть века, — не шутка! В Нижний город их пропустили без единого вопроса. Они пересекли непривычно пустую Ратушную площадь, обогнули Домский собор, воткнувший в небо ажурную готическую колокольню, и прошли мимо роскошных зданий купеческих гильдий. Главная улица больше не выглядела вымершей. Кое-где, несмотря на поздний час, горели свечи, и можно было заглянуть в окна и увидеть, как горожане коротали тёплый июньский вечер. Стромберг был прав: для купцов ничего не изменилось. Не изменится и завтра, когда новые хозяева взойдут на патрицианский холм.
В гостиной фрау Майер за пустым столом тихо сидели хозяйка и синьор Мазини. Тётушка с трудом поднялась, чтобы обнять племянника, и стало заметно, как одряхлела она за последние недели.
— Милый мой, Агнета умерла, ты знаешь?
— Знаю. Она отправила Линду в монастырь.
— И правильно. Негоже ребёнку видеть, как мать умирает от чумы.
— А она от чумы умерла?
— От чего же ещё? Отослала всех слуг, чтобы никто не заразился. Конечно, от чумы.
Эрик подумал, что это подходящая версия. Рассказывать правду он не собирался: она никому не нужна и принесёт лишние страдания. К тому же, умершую от чумы никто не осудит за детоубийство. Мазини горестно воскликнул:
— Ах, она до самого конца думала о других! Какое доброе сердце! А я бросил её без помощи, без утешения, без последнего прощания!
— Вряд ли бы она вам обрадовалась, Мазини, — буркнул Эрик и повернулся к Катарине: — Шведы завтра покинут город, тётушка. Мы сдадимся и уплывём за море.
— Нет! — у Катарины брызнули слёзы.
— И вы тоже? — взволнованно спросил Мазини.
— Я тоже.
— Господи, какое горе! Как же так, бросить свои дома, уехать непонятно куда! — запричитала Катарина, у которой не осталось родни, кроме Эрика.
— Это война, тётушка! Где синьор Форти? Я хочу с ним проститься.
— Он в учебной комнате, ваша милость. На третьем этаже. Пишет стихи на мою новую музыку, которую я сочинил, когда… когда мы с фрау Гюнтер… — он не договорил и достал носовой платок.
Эрик оставил тётушку плакать в объятиях маэстро и по витой деревянной лестнице взлетел на третий этаж. Постоял мгновение, успокаивая сердце, и распахнул дверь.
Маттео в одной рубашке и бриджах сидел за столиком под неярким пламенем свечи. Смоляные волосы растрепались и крупными завитками падали на лицо. Он грыз белое гусиное перо. Обернулся на скрип двери и замер:
— Это вы…
Эрик закрыл за собой дверь. Увидел у стены старинный тётушкин клавесин, нотный пюпитр и пару стульев. В дальнем конце просторного склада виднелась лебёдка для подъёма грузов, а у раскрытого окна лежали необъятные канатные бухты. Юхан не обманул, на них можно было спать. Пахло душистым перцем. Сколько Эрик себя помнил, на этом складе всегда пахло перцем. Он прислонился спиной к двери, сказал внезапно севшим голосом:
— Вы должны кое-что обо мне узнать.
Маттео порывисто встал и приблизился:
— Что? Говорите.
— Графский паж Томас изнасиловал меня по приказу Стромберга. Причина, по которой я не сопротивлялся, значения не имеет. Я не буду это обсуждать. Я не жалею о своём решении, оно было правильным, но… — Эрик сглотнул и сдавленно продолжил: — это многое во мне изменило. Я осквернён, Маттео. Я считаю, вы имеете право знать обо мне всё. Завтра я покину город вместе с остальными шведами. Не просите меня остаться, выбор сделан. Я пришёл проститься.
— Хорошо, — тихо ответил Маттео, ужаснувшись признанию. Страшная неприглядная истина превзошла его смутные догадки. — Но эта ночь наша?
— Да, — шепнул Эрик, пряча взгляд.
Маттео обнял его и принялся целовать глаза, щёки, губы. Когда почувствовал зарождение ответной страсти, потащил к ложу из конопляной пеньки и упал на неё спиной, подставляя лицо и шею под жадные поцелуи. Эрик грубо прикусывал нежную кожу, пытаясь расправиться с мелкими пуговицами на рубашке Маттео и одновременно скинуть собственный камзол. Маттео путался в завязках на баронских кюлотах.
Они шумно возились в полутьме, высвобождаясь из ненужной одежды, но ни на миг не прерывали поцелуй. Исступление охватило обоих. Голые, они сплелись в тесном объятии, желая раствориться друг в друге, стать одним целым. Эрик, соскучившись по гибкому смуглому телу, накрыл его собой, придавил к шершавому канату и перестал терзать пунцовые губы. Сполз ниже, целуя чувствительные соски, но Маттео вдруг схватил его и ловко опрокинул на спину. Уселся сверху, прижался гладкой горячей грудью и зашептал в ухо:
— Если мне суждено вас потерять… Если завтра мой рай станет адом… Позвольте мне в последнюю ночь вкусить все его запретные плоды…
Лунный свет превратил голубые глаза в призрачные волшебные озёра. Эрик боялся увидеть в них жалость. Всё что угодно, только не жалость!
— Почему вы просите, Маттео?
— Потому что я мужчина, Эрик. Такой же, как и вы.
