Пирелли сел. От рясы старика несло тяжелым, затхлым запахом, да и сам монах выглядел довольно неопрятно: черные ногти, немытые ноги в плетеных сандалиях. Маленькие грязно-зеленые глазки брата Томаса были похожи на две горошины. Он смотрел на Пирелли, хитро прищурясь, и все его манеры были какими-то вороватыми. Он то и дело поглядывал на закрытую дверь и говорил, доверительно понизив голос, шумно втягивая воздух беззубым ртом.
– Я всегда знал, что он плохой, лжец. Знаете, однажды он стащил куриную ножку…
Пирелли очень терпеливо внимал бессвязному рассказу старика о краже, совершенной Лукой в сиротском приюте. Он не мог понять, где начало, а где конец этого путаного повествования. Как только они услышали чьи-то медленные приближающиеся шаги, Томас вложил в руку Пирелли потрепанный конверт и велел никому о нем не говорить.
Гвидо привел еле волочившего ноги отца Анджело и усадил его в кресло. С каждой минутой Пирелли все больше падал духом, но не показывал виду. Томас оказался совершено бесполезным собеседником, а уж от этого дряхлого старца и вовсе не будет проку!
– Оставь нас, Гвидо.
Пирелли сел на место. Голос старика хоть и дрожал, тем не менее был четким, а глаза – ясными и живыми. Когда за Гвидо закрылась тяжелая дубовая дверь, отец Анджело сложил руки на груди:
– Итак, вы хотите узнать про нашего сына Луку?
– Да, преподобный отец, это крайне важно.
Отец Анджело кивнул и чуть повел рукой:
– Мне начать с самого начала – с той минуты, как он здесь появился?
– Если вы не возражаете. Чем больше я буду знать о нем, тем лучше.
Постиранная постель Луки была еще в сушильном барабане, и София взялась ее выгружать. Складывая наволочку, она заметила на ней какие-то темно-коричневые пятна и бросила ее в мусорный бак, решив, что это кровь. Однако в тот же вечер, когда она зашла в комнату к спящему Луке, то обнаружила, что его волосы стали гораздо светлее, чем были раньше. Она нагнулась ниже, но тут вошла Роза, и София, вздрогнув, отскочила от кровати:
– Как ты меня напугала!
Роза посмотрела на нее, подозрительно сощурившись:
– Что ты делаешь?
София приложила палец к губам, дав знак Розе молчать. Лука по-прежнему спал.
– Подойди-ка сюда, посмотри… Видишь? У него крашеные волосы. Он блондин.
Роза нагнулась над кроватью, чтобы получше рассмотреть, потом согласилась.
– Зачем он красится? – прошептала она.
София не ответила. Они тихонько вышли из комнаты и заперли за собой дверь. Лука открыл глаза, легко встал с кровати и принялся мерить шагами комнату. Вспомнив подслушанный разговор женщин, он глянул на себя в зеркало. У корней на самом деле стали отрастать светлые волосы. Он тихо выругался.
Пора уходить. Больше нельзя здесь отсиживаться! Лука размял пальцы левой руки. Боль еще чувствовалась, но он осторожно снял бинты и начал упражняться…
Пирелли облизнул пересохшие губы. Хотелось пить, а в комнате был лишь один стакан, и он промолчал. Он ждал, что еще скажет отец Анджело, но тот безмолвно уставился на голую стену.
– Пожалуйста, продолжайте, преподобный отец… Простите, если эти воспоминания вас расстраивают.
– Больше Лука сюда не возвращался. Я получил от него много писем. Я принес их вам – можете почитать, если хотите. Я подписал документы на усыновление, которые освободили его из-под нашей опеки. Я думал, так будет лучше. Мне казалось, что Луке сильно повезло… – По лицу старика покатились слезы. – С тех пор я его не видел. Он пришел только в этом году… – Он взял стакан с водой и сделал несколько маленьких глотков. – Вы можете сказать, почему вас интересует мой сын Лука? Вы полагаете, он совершил какое-то преступление?
Пирелли кашлянул и вновь облизнул губы:
– Да, преподобный отец, я так полагаю.
– Он приходил ко мне, приходил сюда за помощью – теперь я это понял. Видите ли, в детстве, совершив нехороший поступок, он всегда старался загладить его работой: красил, копал и прочее… Он пришел и работал здесь какое-то время. Я знал, знал: он сотворил что-то страшное.
Пирелли позвонил в звонок у двери, чтобы отца Анджело увели. Ему не хотелось больше его расстраивать. Он помог старику подняться и поставил перед ним его подпорку для ходьбы.
– В нем всегда таилась какая-то… какая-то темнота. Я всегда это чувствовал, но не мог до нее добраться. Когда он был совсем маленьким, его изнасиловали… Понимаете?
Пирелли кивнул, поглядывая на дверь. Гвидо вошел в комнату и услышал последние слова старика.
Отец Анджело продолжал, не обращая внимания на Гвидо:
– Лука был запуганным, агрессивным. Когда он появился в монастыре, первые несколько лет мы не могли заставить его войти в часовню. Я думаю, над ним надругались в каком-то святом месте. Да простит меня Господь.
Гвидо густо покраснел и старался не встречаться глазами с Пирелли. Он возился с подпоркой для ходьбы, готовясь проводить старика из комнаты.
– Вы говорили с Лукой перед тем, как он ушел, преподобный отец?
Старик покачал головой:
