Теперь понятно, зачем понадобилась встреча Селезневой и Одинцова. Не ради Селезневой. Не ради Одинцова. И не ради плотников. А только ради того, чтобы напомнить вот какую истину: если колхозные кадры материально не заинтересовать, то эти кадры в поисках твердой зарплаты будут уходить на стройки… Понятно и то, зачем вспоминает Одинцов о сирени, лиственнице и первых поцелуях. Это для освежения читательского внимания, а также для утепления персонажа.
Янтарев утеплен стихами. Дружинин — семейной жизнью. Селезнева — любовью к Дружинину. Жерновой — интересом к хрупким плечам своей стенографистки… И так далее.
Высказывания персонажей — это как бы хлеб, а их личная жизнь — как бы розы.
Секрет филевской прозы разгадан. Неразгаданным осталось лишь предисловие.
Непонятно, почему общеизвестные истины, высказанные на страницах произведения, названы в предисловии напряженным поиском нового в судьбах советского села. Непонятно и то, почему к лику тех, кто олицетворяет будущее, причислена Валя Щелканова, а Марина Кремнева не причислена. Профессор Штин причислен, а старик Сократыч — нет. Но старик Сократыч, право, высказывается не хуже всех других!
И совсем уже невозможно понять, почему автор предисловия сделал прилагательное из имени автора романа: «филевский… филевские…» А. Филев не является первооткрывателем рецепта, пользуясь которым можно превратить газетную статью в беллетристическое произведение. Рецепт давно известен, рецептом широко пользуются. Но, однако, не каждому автору, работающему в этом русле, удается дойти со своим произведением до читателя. А. Филев оказался счастливым. И прежние свои произведения он доводил до читателя. А данный роман довел до самых широких читательских масс, ибо тираж…
Вы заглядываете на самую последнюю страницу и видите цифру тиража: два миллиона сто тысяч экземпляров.
В глазах у вас темнеет. Это, наверное, потому, что день кончился, за вагонным окном — вечер.
Пусть пассажир тоскливо глядит в темное вагонное окно, забудем о нем пока. Поразмыслим над цифрой: два миллиона сто тысяч экземпляров.
И это не предел. «Роман-газета» выпускает книги тиражом и в три миллиона. Обычный тираж издательства «Советский писатель» — тридцать тысяч. Массовый тираж — семьдесят пять тысяч, ну сто тысяч. А тут не тридцать тысяч книжек, не сто и даже не двести и не триста, а три тысячи тысяч! И каждая стоит пустяк, всего двадцать — тридцать копеек. Читать у нас любят, беллетристика расхватывается мгновенно, и все же некоторые задумаются, прежде чем истратить на книгу рубль. Расставанье же с двугривенным ни у кого колебаний не вызовет.
Нет, значит, лучшей возможности дойти до читателя со своим заветным словом, как через посредство «Роман-газеты». Заветное слово услышат три миллиона человек, купивших книжку, а также их родственники, друзья и знакомые. С произведением автора «Роман-газеты» ознакомится, следовательно, вся страна. Вот она, истинная массовость!
Это еще не все. Книжки «Роман-газеты» распространяются «сейчас в 83 странах мира. И везде, куда приходит журнал художественных новинок, его встречают как полпреда литературы социалистического реализма», — пишет М. Черкасова в статье «Трибуна современного романа», посвященной сорокалетию «Роман-газеты».
В статье заведующего редакцией «Роман-газеты» В. Ильенкова, посвященной тому же событию, говорится о том, что мысль о необходимости создавать романы для народа в виде пролетарской газеты невысокой стоимости принадлежала В. И. Ленину. «По инициативе А. М. Горького в июле 1927 года ленинская идея была претворена в жизнь — вышел первый номер «Роман-газеты» тиражом в 50 тысяч экземпляров».
Ныне этот тираж дошел до трех миллионов.
Ни дореволюционные писатели, ни классики советской литературы ни о чем подобном мечтать не могли. «Разгром» Фадеева, «Чапаев» Фурманова, «Педагогическая поэма» Макаренко этими тиражами не издавались. Да и выходил ли «Тихий Дон» в таком количестве экземпляров?
Тонны бумаги, на которой можно было бы выпустить шестьдесят романов шестидесяти разных авторов, дав каждому приличный тираж в пятьдесят тысяч, тратятся на один роман. Можно смело предположить, что издательство «Художественная литература» с болью расстается с этими тоннами, уходящими из его запасов. Бумага на счету, бумаги не хватает, не покрыты потребности в издании русской классики, ждут своей очереди Пушкин, Лермонтов, Гоголь… Но издательство, несомненно, утешается тем, что лучшие современные произведения нашей литературы становятся общедоступными, входят в каждый дом.