И еще любопытно бы выяснить: за какие доблести наш герой получил остальных «Георгиев», если считать, что за расправу с командиром был награжден одним крестом? Ведь несмотря на все легкомыслие, проявленное штабом попавшей в котел дивизии, представить отличившегося сразу к четырем «Георгиям» эти штабные вряд ли могли… А впрочем, кто знает? С нашим героем все время происходят чудеса. Несколько позже тот же полковник Толстов говорит ему: «Я настоял о присвоении вам воинского звания штабс-капитана»… Это подумать только: из прапорщика сразу в штабс-капитаны, минуя подпоручика и поручика!.. Окружающие не удивлены нисколько. Присутствующие дамы восклицают: «Браво, браво капитану!» Но дамы, как известно, не мастерицы чины-то разбирать… А вот как удалось полковнику Толстову «настоять» на этом неслыханном повышении?
Чудеса здесь не кончаются… Мало того, что Боровиков — доблестнейший воин. Он, оказывается, еще и оратор, выступающий на митингах. Некий генерал в марте 1917 года сообщает вот что:
«Прапор Боровиков призывает солдат верить только социал-демократам фракции большевиков. Да-с! А все существующие партии, по его утверждению, не что иное, как обманщики народа, жрущие буржуйские пироги. И что в России, мол, царил бесшабашный произвол, кровавая тризна царских сатрапов только потому, что у власти стояли жандармы и буржуазия. Надо покончить с буржуазией и с ее партиями. Да-с! Так-то, господа! Мало того, прапор призывает к прекращению войны, к миру с вероломной Германией!»
Вот какие убеждения сложились у нашего героя, и складывались эти убеждения опять где-то за кулисами. Нет, это поразительно, что о самых важных этапах духовного роста молодого Боровикова мы вынуждены узнавать то от урядника, то от полковника, то от генерала… Как пришел герой к своим мыслям, что передумал и перечувствовал — узнать нам не удалось.
Быть может, удастся увидеть Дарьюшку, героиню второй и третьей книг романа, понять, что она за человек?
Дарьюшка — дочь богатого купца, окончила гимназию, что не прошло для Дарьюшки бесследно. Окружающие только и слышат от нее:
«Плавт сказал: человек человеку — волк. Как страшно… Апре ну ле делюж…»
«Либертэ, эгалитэ, фратернитэ…»
«Помните, у Данте в «Божественной комедии» на вратах ада написано: «Оставьте надежду, входящие сюда». Это же страшно, страшно, капитан!»
«Помнишь, у Блока: «Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, с раскосыми и жадными очами!..»
Это, конечно, странно, что Дарьюшке в марте 1917 года известны строки из «Скифов» Блока, в то время еще не написанных… Но таких странностей в эпопее много. Тимофей Боровиков в том же марте 1917 года собирается «взять винтовку, записаться в Красную гвардию совдеповцев и рушить вековую тьму, созданную не без религии». И вековая тьма была, и религия была, но вот Красной гвардии в то время еще не было… В 1830 году в разгроме старообрядческой общины принимает участие становой пристав, хотя этой должности в те годы не существовало. Прекрасная Ядвига сообщает Лопареву о «Братстве польских патриотов», хотя действовавшая тогда в Польше подпольная организация называлась «Патриотическое общество»… Старообрядка Ефимия утверждает, что ее мать велела ей беречь иконку: «В ней все мое достояние. Писал ее иконописец Рублев…» Но в начале минувшего века о ценности икон, написанных Рублевым, еще никто не подозревал, и откуда это было известно маме — непонятно… Та же Дарьюшка рассказывает, что была в гостях у архиерея в «чистый четверг» и «мы сидели в креслах — колени в колени», хотя можно поручиться, что в этот день страстной недели архиереи с девушками не сидели, а находились в церкви — такова была архиереева работа… Да всех странностей не перечислишь! Видимо, они и вынудили автора письма в редакцию А. И. Формакова задать вопрос: «Что делали люди, редактировавшие «Хмель»?»
Но мы не дадим этим странным неточностям, как бы часто они ни встречались, отвлечь себя от главного. Нас интересуют характеры, это в конце-то концов основное!
Лопарева понять не удалось. Боровикова тоже. Быть может, с Дарьюшкой мы будем счастливее?
Итак, она образованна: цитирует и цитирует… Кроме того, нежна и чувствительна. Говорит: «Никогда не помирюсь с жестокостью». Озабочена несправедливостью окружающего ее общества: «Один — всегда в роскоши, кушает на серебряных блюдах… а другой, как мастеровые люди, всегда в мазуте, грязи, нищете…»
Перед нами как будто светлый образ. Но та же Дарьюшка «хохотала до слез», читая не ей адресованное письмо, в котором написано вот что: «И меня лупили нещадно… Били, били до полного бесчувствия. Вся спина моя волдырем покрылась».
Очень также беспокоит монолог Дарьюшки, обращенный к служанке: «У тебя шеи совсем нет… И сама ты ужасно толстая. Ан гро, анфан тэррибль, — дополнила Дарьюшка по-французски, что означало: «В общем, ужасный ребенок»… — Ты почему такая толстая?»