Поговорив таким образом, сладострастный архиерей рвет роскошное платье купчихи. В эти минуты… «Никона не укротит даже Ниагарский водопад холодной воды. Он будет рвать, рвать с треском, кидать лоскутья в разные стороны, топтать их босыми ногами, беспрестанно повторяя четыре зловещих слова: «Возолкал (?!), отче; исцели, сыне!»
Причудливая смесь из языческих богов Олимпа, посылающих египетских жриц, диадемы, трепетного тела, Ниагарского водопада, византийских ваятелей, французского халата, фальшивых церковнославянизмов и босого архиерея производит сильное впечатление. Этой сцене могли бы позавидовать те дореволюционные авторы, популярная продукция которых отличалась яркими заголовками такого примерно рода: «С брачной постели на эшафот»… «Три любовницы кассира, или Невинная девушка в цепях насилия»… «Полны руки роз, золота и крови».
А Арзур Палло, несомненно, превосходит смелостью, гордостью, решительностью и общим великолепием Раулей и Гастонов из романа «Роковая любовь», которым зачитывалась горьковская Настя…
О языке эпопеи автор предисловия пишет вот что: «Самобытен язык романа. Соцветье слов — как безбрежные луга и нивы после дождя под солнцем. И художник властно распоряжается этой стихией. Живая речь персонажей всегда точно соответствует характерам».
Ну что ж, пройдемся напоследок по этим лугам и нивам.
Подзаголовок произведения гласит: «Сказания о людях тайги», а главы именуются «завязями». Пристрастие к древнерусским словам оправдано, быть может, тем, что в «сказаниях» повествуется о старообрядцах. В речи тех, кто жил более ста лет назад, должны встречаться славянизмы… Так оно и есть. «Эко! Человече бог послал!», «Откель те ведомо… что зришь человече, а не сатано в рубище кандальника?»
Уж кто-кто, а раскольники, читавшие церковнославянские книги или их чтение слушавшие, должны бы знать, что «человече» и «сатано» — формы звательные (такие же, как «боже») и возможны, следовательно, только в обращении. Быть может, одни раскольники лучше знакомы с церковнославянской речью, а другие хуже? Но нет. Вот, к примеру, некий Мокей то так говорит, то эдак: «Ведаю теперь хитрость сатано…», «Хто… сполнял волю сатаны?»
Все раскольники прибыли в Сибирь из одного места, живут общиной, но говорят по-разному… Ефимия говорит «цепи», а ее дядя Третьяк — «чепи», старец Филарет говорит «чепи», а его верижники — «цепи», некто Микула говорит «цепи», а некто Ксенофонт — «чепи».
Впрочем, дядя Ефимии Третьяк не настаивает на том, чтобы непременно говорить «чепи». Иногда Третьяк произносит это слово правильно. К примеру, на одной странице Третьяк говорит так: «…Мокея в чепи заковали». А на другой странице говорит эдак: «На барина понадейся — на веревке будешь или цепями забрякаешь…»
Не отстает от Третьяка и старец Филарет: «…хочешь почтен быти — почитай другова. Алчущего накорми, жаждущего напои, нагого — одень». Казалось бы, если «другова», то почему же не «нагова»? А уж если «нагого», то надо бы и «другого»! Хотелось бы для удобства читателей, чтобы действующие лица эпопеи были более последовательны в своих речениях. Но персонажи за последовательностью не гонятся… Вот, скажем, персонаж, поименованный американским капиталистом, никак не может решить, с акцентом или без акцента он произносит слово «очень»… На одной и той же странице этот капиталист произносит «очень» тремя разными способами: «очень», «ошень», «ошинь»…
Полковник Толстов, принадлежащий к обедневшему княжескому роду, подозревает, что его дочь неспроста вышла замуж за таможенного чиновника… Дочери хочется иметь возможность глядеть на дам, «возвращающихся из заморских променажей»…
Вдова Бальзаминова у Островского советовала своему сыну говорить «проминаж». Ей казалось, что это, с одной стороны, звучит по-иностранному красиво, а с другой стороны, близко к русскому глаголу «проминаться». Но князь-то — не замоскворецкая вдова. Князя-то, несмотря на бедность, чему-то, надо полагать, все-таки учили!
А еще князь размышляет так: «Надо сесть и подумать. Подбить итоги жития».
Откуда бы князю, жившему в начале века, могло быть известно бухгалтерское выражение наших дней? Но князь не одинок. И другие персонажи эпопеи знакомы с современными жаргонизмами. Они кратко именуют психиатрические лечебницы «психичками», а безумную Дарьюшку называют «психическая»… В одном из авторских описаний встречается слово «цитрусовые», явно почерпнутое из товарных накладных наших дней. «Цитрусовые» рядом с «завязью» выглядят так же неожиданно, как «подбить итоги» рядом с «житием». Смелое сочетание славянизмов с современными жаргонными словами и выражениями дает своеобразную окраску языку сказаний. Это ли имел в виду автор предисловия, говоря о «соцветии слов»?