«Раб» — это, конечно, преувеличение. Автор шутит. Прозвища, которыми он награждает Грибачева, тоже, видимо, шуточные: «командир», «командор», «наш учитель», «старший товарищ», «мастер»… Но дисциплина была заведена нешуточная, и это автор убедительно доказывает.
Друзья-непоседы обязаны подчиняться строгому распорядку дня. «Не было в этом распорядке дня только утренней и вечерней поверки, в остальном же режим был почти казарменный». «По графику этому первую половину дня мы должны проводить за рукописями, и только уж потом, отчитавшись перед командором, могли отправляться на реку или там на озеро».
Хотя перед командором не мальчики, а мужи, вполне зрелые литераторы, их заставляют вот даже в творчестве отчитываться. Как именно — автор не уточняет. Непременно ли надо читать вслух написанное? Или дозволялось просто сообщить: написал, дескать, сегодня столько-то? Но командор не верит на слово. Когда один из друзей, сбежав раньше времени на реку, оправдывался тем, что не нашел подходящей рифмы, командор устраивал ему «изощренную попытку — требовал сейчас же прочесть это незаконченное стихотворение. Тот читал, а наш учитель не оставлял от сочинения ни одного живого места».
«Пытка» — это, конечно, шутливое преувеличение. Однако стоит вообразить, как взрослый мужчина мнется и краснеет под неумолимым взглядом «холодноватых глаз мастера», как, запинаясь, читает свои неудавшиеся стихи, — становится ясно: не такое уж это преувеличение. Строг командор! И следит он не только за успеваемостью, но и за поведением друзей-непосед.
«Выпили по одной. Илья Швец вознамерился было налить по второй, но Николай Матвеевич демонстративно опрокинул вверх дном свою рюмку. Илья конфузливо убрал руку с бутылочного горла, вздохнул и первым вышел из-за стола».
Читатель догадывается, что и остальные непоседы последовали примеру Швеца: выпить по второй под взглядом командора не решился никто. Попытка выпить по второй была, однако, сделана позже, «в затишке», под укрытием ракитового куста, когда взор начальника был прикован к поплавку. Стоило, значит, на минуту выпустить этих шалунов из-под присмотра…
А сейчас мы увидим, что получилось, когда друзья-непоседы были однажды предоставлены самим себе.
«Было воскресенье. Хоть в графике нашем и не значилось выходных, мы все-таки один выходной устроили. Мы — это Сергей Смирнов, я и Швец, но только не Грибачев. Видя, что ему не справиться с коллективной самоволкой, он сразу же после завтрака удалился в свою избу и с подчеркнутой яростью затарахтел на машинке».
А вырвавшиеся на волю друзья убежали к речке, наловили рыбы и устроили пир. «…Мы провожали в себя одну рюмку за другой и очень быстро поняли, что ограничиться одной кастрюлей ухи и двумя поллитрами никак не сможем». Послали за подкреплением. «Тут уже веселье стало совсем бурным. Сначала пели разные песни, а потом пустились в пляс на своем лужке-бережке. Мы резвились и не знали, что командор наш сидит с удочками напротив, по ту сторону Сева, и сердито наблюдает за нашими милыми шалостями. Он будто заранее знал, чем они кончатся…» И действительно, шалости кончились плохо. «Кувыркаясь на поляне, мы с Ильей не видели, как ушел куда-то Сергей Смирнов. Затем мне показалось, что кто-то бултыхнулся в воду…»
Автору не показалось. В самом деле — бултыхнулся и сломал ногу о поваленное дерево…
Живо описана эта дружеская попойка на лужке-бережке, не правда ли? Так понятны, так человечны слабости друзей-непосед: выпили, показалось мало, еще выпили, пели, плясали, кувыркались, один из друзей, будучи нетрезвым, ногу сломал — разве не с каждым из нас подобное случается? Эта авторская интонация как бы звучит в подтексте, успокаивая внезапно задумавшегося читателя…
А читатель задумался вот над чем… С какой все-таки целью решился автор изобразить себя самого и друзей своих, людей небезызвестных, эдакими резвыми шалунами?
Вот как рисует автор брянского поэта И. Швеца: «После первого завтрака надо было бы усесться за письменный стол, а он два часа тайно просидел с удочкой на берегу Сева… Будучи уличенным… он долго отпирался, лгал самым отчаянным образом…» «Илья не приучил себя подолгу корпеть над строкою, копаться в груде словесной руды «единого слова ради». Какое подвернулось, он тому и рад». К тому же он способен тайно таскать из «общего ведерка лучших червей, выращенных хозяйкой специально к нашему приезду…». Автор сообщает еще и вот что: «…По правде сказать, я был также недоволен Ильей: забрав весь мой пескариный улов, он мог бы оказаться не такой свиньей, а покликал бы и нас к своему удачливому месту». Но зато Илья Швец добродушен. Починил кое-что в хозяйстве двух сестер, местных жительниц, в избе которых остановился. И интонация автора шутлива: ты, дескать, братец, хоть и свинья, но все же симпатичная…
Однако к чему же все-таки наш автор выносит на страницы печати эти интимные клички, эти дружеские попреки? Почему он решил показать друзей своих, фигурально выражаясь, без галстуков?