К счастью, похоронная сохранилась, Любаша передает ее Николке, и Числовы спасены. Их оставляют жить в родной избе.
Что же хотел сказать всем этим автор? А то, несомненно, хотел он сказать, что в страшной войне, какую пережила наша отчизна, не было пощады изменникам, И юноше сыну, как бы горячо ни любил он отца, было легче примириться с мыслью о его смерти, чем с его изменой. Прекрасная мысль, но выразить ее автору не удалось. «Сказалось» у него совсем другое.
Изумляет прежде всего вот что: почему в родной деревне, где хорошо знали Числова, так легко поверили в его измену? Нет никаких доказательств ни тому, что Числов в плену, ни тому, что он изменил отечеству. Какой-то мерзавец пустил слух, а односельчане немедленно верят. И действовать готовы. Вот-вот выбросят на улицу ни в чем не повинных вдову Числова и его сына. Хороши односельчане! Не ожидая доказательств, на основании слуха, смутного подозрения они готовы тут же расправиться с подозреваемым! А так как подозреваемого под рукой нет, то наказаны будут его родственники.
Изумляет и поведение юных героев повести. Николка — лицо не эпизодическое, это будущий жених Любаши. И он уже готов верить, что отец в плену. Мало того. Что отец враг народа! И, не зная за собой никакой вины, уже в лагерь стремится. И попытки не делает бороться за доброе имя отца, дознаться, откуда пошла сплетня. И о судьбе матери не задумывается. Странное равнодушие к родителям, необъяснимая пассивность, удивительное непротивление злу!
А что же гордая Любаша, что синеглазый цветок? Уж она-то, наверное, возмущена, что добрую женщину и славного Николку хотят крова лишить? Но нет. Ничего противоестественного не видит Любаша в поведении жителей деревни Корнеево. Себя только и винит. Ах, отдай она вовремя бумажку, ничего бы и не было!
Автор хотел сказать одно, а получилось у него совсем другое. Однако критика в лице Д. Дычко пишет: «Эта линия в повести… не главная. Но она свидетельствует, что… художественное отражение жизни в наши дни невозможно без заострения читательского внимания на проблемах морально-этических…»
Странная тут получилась мораль, странная этика! Но критик не говорит о том, что у автора получилось. Критик догадался о добрых намерениях автора, за них и хвалит. Стоит ли это делать?
Намерения автора повести «Любаша» настолько в самом деле симпатичны, что, быть может, за них и стоило хвалить и надо было их поддерживать? Книги невыдающихся достоинств, книги скромного значения и притязаний всегда существовали и, видимо, будут существовать в литературе. И мы с вами, читатель, — не правда ли? — не поставим эту повесть в один ряд с «Солноворотом» и тем паче с «Хмелем»… Однако редакция «Роман-газеты» оказала, пожалуй, автору дурную услугу. Повесть, столь высоко вознесенная, вышедшая двухмиллионным тиражом, попавшая в свет рампы, претендует уже на роль эталона, а потому заслуживает придирчивого и строгого суда. Этого суда повесть не получила. Ее расхвалили за тему, за намерение. Ее расхвалили и за язык!
Вот, скажем, что пишет та же Н. Изюмова: «Скорее всего именно в результате вдумчивых поисков, а не в озарении родилась и сама стилевая манера повести. В ней как бы слиты воедино красота народной речи и поэзия деревенской жизни. И сплав получился прочный и органичный».
Это о каком же «сплаве» речь?
Характерные для былинно-сказовой манеры автора выражения вроде «вражины крылатые», фольклорное «по-над лесом», инверсии вроде «ягоды сизые» и «цветок синеглазый» перемежаются в авторской речи словами и выражениями иного рода: «И глядит с улыбкой: довольна ли адресатка обслуживанием?»; «Слово за слово, и пошел Сашка раскручивать свой репертуар»; «А теперь вот еще рейсик»; «активничать» и т. п.
Слияние воедино «ягод сизых» с «обслуживанием», а «вражин крылатых» с «адресатками» вряд ли можно назвать органичным сплавом.
Огромный тираж и критические восторги придают заурядной книге значение, ею не заслуженное. Самому писателю безотчетные похвалы, наверное, приятнее, чем трезвое суждение о достоинствах и недостатках его труда, но они, похвалы, ставят писателя в особенно беззащитное положение, когда речь идет о действительно высоких критериях большой художественной литературы.
Итак, мы познакомились с тремя произведениями, изданными в пяти выпусках. Эти книги из лучших, наиболее значительных произведений последних лет, ибо других «Роман-газета», как не раз объявлялось, не выпускает.
И внезапно нас с вами, читатель, охватывает горькое ощущение бедности, сиротства, какой-то даже бесприютности… Будто нет у нас богатства, каким мы привыкли гордиться, — русской литературы. Будто нет традиций. Потому что если богатство есть, и традиции существуют, и были написаны великие исторические романы, и хорошие исторические романы, то не мог быть издан трехмиллионным тиражом и причислен к историческим романам «Хмель»… И не могли быть изданы двухмиллионным тиражом и тем самым причислены к произведениям выдающимся «Солноворот» и «Любаша»…
Как это объяснить, как понять?