Вот интересно: с чего это меня так и клонит в сторону далекого прошлого? Будто нет в литературе XX века (ну хотя бы в англо-американской, раз о ней речь!) романов, которые я уже перечитывала и готова вновь перечитывать? «По ком звонит колокол» Хемингуэя, «Шум и ярость» Фолкнера, «Вся королевская рать» Роберта Пенна Уоррена, «Суть дела» Грэма Грина и особенно нежно мною любимый роман Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед»? Но ведь, будь я сейчас дома около своих книжных полок, где все это есть, рука моя непременно потянулась бы к одной из сестер Бронте. Так почему же? А, видимо, по контрасту. Когда на глазах твоих так разнуздываются, как это позволяет себе Э. Джонг, возникает желание укрыться в нечто совершенно противоположное, и именно там, среди суровых пейзажей и непреклонных героев, терзающих себя и других своими жесткими моральными требованиями, именно там надеешься отдохнуть и дух перевести…
Но романов сестер Бронте здесь нет у меня! Что ж делать? За Диккенса опять ухватиться? Но я его только что перечитала. Тогда Тургенев? Гончаров?
Я стала перебирать книги, скопившиеся на больничной тумбочке, спокойно, затем с испугом, все нарастающим, — это перечитано, и это, и это, немедленно бежать в библиотеку, но уже поздно, пять часов, библиотека закрыта, испуг переходил в панику, еще так рано, всего пять часов, как я перенесу долгий вечер без книги, как его вынесу без чтения!
А это что? Небольшая, но плотная белая книжка, мемуары Франсуа Мориака, не только не перечитано, но и не читано, я и забыла об этой книге, погружаться в нее не так уж, скажем прямо, хочется, тут дело серьезное, это вам не роман, а размышления, рассуждения, к тому же чужой язык, напрягаться придется…
Неохотно я раскрыла Мориака, и не с первой страницы, а наугад, и сразу наткнулась на имя Эмилии Бронте, о которой только что думала, — вот совпадение!
«Теперь, достигнув последнего поворота своего жизненного пути, я все чаще вспоминаю слова Лакордера: «Рано или поздно мы придем к тому, что нас будут интересовать только человеческие души». Я бы лучше сказал: «живые люди», ибо для меня всего важнее сердце из плоти; персонажи романа Эмилии Бронте донесли до меня биение сердца их творца».
Франсуа Мориак любит перечитывать старые романы (снова совпадение, мне приятное!), а к произведениям литературы современной относится с опаской… Ему говорят: «Непременно прочитайте! Автор явный кандидат на Гонкуровскую премию!» А Мориак, взвешивая на ладони предложенную книгу, со вздохом спрашивает: «А о чем там?» Ах, он совсем не уверен, хочется ли ему э т о читать, кто знает, ч т о ожидает его на этих страницах! Вот старые романы — дело проверенное…
«Не знаю, действительно ли «великие мысли идут от сердца», зато знаю, что именно от сердца идут великие романы: более того, они есть некое туманное отражение этого сердца, позволяющее читателю лучше понять себя, свои тайные помыслы. Ибо всякое чтение есть столкновение, сшибка. И порой то немногое, что мы знаем о себе, нашептано нам героями книги».
Интересно, однако, какая именно «современная литература» вызывает недоверие Мориака? Ведь мемуары его писались в конце 50-х годов (изданы в 1959-м), более двадцати лет с той поры миновало. Оказывается, вот в чем дело: то было время появления «нового романа» во французской литературе, время, когда своими манифестами и художественной прозой Роб-Грийе, Натали Саррот и другие пытались разрушить «отжившие формы» и на этих обломках воздвигнуть «антироман», «антилитературу». Вот что было тогда современно, вот что вызывало отпор Мориака…
«В начале своего очерка Роб-Грийе недрогнувшей рукой поставил эпиграф, заимствованный у Натали Саррот: «Роман, автор которого упрямо цепляется за отжившие технические приемы, по сути дела, произведение второсортное!» Боже милосердный! Да неужели есть на свете болваны, которые могут поверить, будто произведения Сервантеса, Толстого, Достоевского, Диккенса, Бальзака, Пруста — это, мол, нечто второсортное? И вот меня гложет сомнение: а не распространяется ли то пренебрежение, с которым мой молодой собрат относится к отжившим техническим приемам, и на персонажи романов? Неужели есть на свете хоть один романист, который отказал бы в реальности Наташе Ростовой, Люсьену Рюбампре или Дэвиду Копперфилду на том лишь основании, что они рождены мыслью и живым человеческим сердцем и существуют такими, какими их задумал, «вымечтал» их творец, поместив их в ту атмосферу, которую мы называем «состояние души»?»