Елена была настойчива. Она отличалась тем абсолютным терпением, без которого не может быть химика. Она гадала и гадала, не считаясь ни с временем, ни с усталостью, ни с рабочим днем. Терпение ее было вознаграждено. Жидкость наконец поднялась до задуманной цифры. Измученная, бледная, но счастливая, Елена покинула лабораторию. Любит!
Рабочий день героини закончился.
Елена позвала его к себе домой с чистым намерением прочесть ему первую главу своей диссертации. Кстати, Еленин муж, ничего не смысливший в химии, находился в командировке. Ничто не могло помешать занятиям наукой.
Стены комнаты были завешены таблицами, плакатами, формулами; там и сям виднелись указки, линейки, куски мела. Все располагало к размышлениям…
Вооружившись указкой, Елена рассказала о совместной полимеризации непредельных соединений. Он слушал и любовался. Не руками Елены, льющимися от плеч упругой линией, не ее тяжелыми волосами и общей стройностью фигуры, а исключительно светлой и прозрачной работой ее научной мысли.
Потом они долго беседовали о путях химии. Зеленый рассвет уже поднимался над крышами домов, чирикали просыпающиеся птички, а герои романа все еще рассуждали о катализе и полимеризации.
Повеявший в окно предутренний резкий холодок послужил сигналом. Герои поспешно собрали таблицы, формулы, указки, листки рукописи и, отбросив в угол эту ненужную бутафорию, со вздохом облегчения и криками упали в объятия друг другу.
В е д у щ и й. Хмурое небо. Порывы ветра. По размытой дождями дороге бредут с котомками великий композитор Вольф Гайдхофен и его друг Курт. Не имея средств к существованию в родном городе, друзья направляются в столицу. Ветер раскачивает одинокий дуб, растущий у обочины дороги.
Г а й д х о ф е н. Взгляни, Курт, на этот дуб. Ни сломать, ни согнуть его ветер не в силах. Житейские бури — удел всего великого.
К у р т. О, как это верно! Именно об этом ты сказал в своей замечательной фис-дурной сонате для скрипки, первый вариант которой был написан в 1788 году. Трагедийность сонаты кажущаяся. На деле она проникнута глубоким оптимизмом.
Г а й д х о ф е н. Точно! Когда я работал над упомянутой сонатой, то меня вдохновляла вера в наш народ, а также в его великое будущее.
К у р т. Взгляни: впереди огни столицы. Мы приступаем к новой жизни. Не нервничай, Вольф! Мы не пропадем. Ведь я умею бренчать на фортепьяно…
Г а й д х о ф е н. А я умею сочинять оратории, сонаты, а также симфонии.
В е д у щ и й. Музыка великого Гайдхофена, имевшая своим источником народную основу, не была понятна представителям знати. Последние предпочитали салонную, бездумную музыку модного заграничного композитора Делафруа. Не получив признания в столице, Гайдхофен перебивался частными уроками. Но их не хватало на существование. Гайдхофен не сумел уплатить в срок за комнату, и жестокая рука хозяина выбросила на улицу сундучок великого музыканта.
Г а й д х о ф е н
В е д у щ и й. Великий Гайдхофен бредет по полю. Утомившись, он присел на свой сундучок. Внезапно он вздрагивает…
1-й п о с е л я н и н. Вот это музыка! Не то что пустые побрякушки салонного любимчика Делафруа.
2-й п о с е л я н и н. Точно! Музыка Гайдхофена мобилизует, приподнимает, зовет к подвигу! Слушая ее, хочется работать еще лучше. А ну, братцы, споем!
Г а й д х о ф е н
Э л и з а. Вольф! Я пришла к тебе, презрев толки света. Между прочим, вчера в графском замке танцевали под твой контрданс.
Г а й д х о ф е н. Под какой? Под этот?
Или под этот?
Э л и з а. О мой любимый! Живет лишь тот, кто любит! Нашу с тобой любовь легко проследить по тем произведениям, которые ты мне посвящал!