Г а й д х о ф е н. А ты еще забыла интермеццо, которое я сочинил во время нашей совместной прогулки в загородном парке. Это гимн природе, а также любви.
Э л и з а. А директор Королевского театра Мальбрукер говорит, что предпочитает отравлять народ бездумной музыкой, чтобы отучить последний размышлять о своих судьбах.
Г а й д х о ф е н. Недолго торжество могильщиков искусства!
1-й д р у г. Умер наш родной, любимый Вольф!
2-й д р у г. Мрачно вокруг. Ночь темна. Но близок рассвет. Наш Вольф это предвидел и поведал об этом в своем знаменитом Траурном марше, пронизанном светлым оптимизмом и жизнеутверждающей верой в будущее.
— Агент ноль-ноль икс игрек, вам ясно задание? — спросил хищного вида старик по прозвищу «Голл», обнажая в недоброй усмешке сплошные платиновые зубы.
— Ясно, господин Голл, — отозвался молодой мужчина с опустошенными глазами, не дрогнув ни одним лицевым мускулом. (Долговременное пребывание в шпионской школе научило Григория Окаяннова — таково было настоящее имя агента — владеть всеми частями тела.)
Этот разговор происходил в отдельном кабинете кабаре с характерным западноевропейским названием «Хлопнем по сто грамм, бэби». На столе перед стариком стояла бутылка смородинной наливки выпуска фирмы «Джонни Уокер» и фрукты.
— Каждую субботу в ноль часов ноль-ноль минут жду ваших донесений. Если не сумеете выкрасть чертежи, взрывайте объект. Все. Идите.
Окаяннов пожал протянутую руку и вышел. По улицам мчались машины заграничных марок. Неон зловеще полыхал на небе, рекламируя жевательную резинку, корсеты и тушенку.
Майор Дубровский удил рыбу. Перед ним лежало розовое от зари озеро.
— Самый клев! — мечтательно прошептал майор.
Где-то загрохотал мотоцикл, и через секунду перед майором стоял лейтенант Ирочкин, протягивая на ладони какой-то предмет. Майор бросил удочку и вынул из кармана мощную лупу, с которой никогда не расставался. Его глаза посуровели.
— Сомнений нет. Окурок сигареты западноевропейской марки.
— Так точно! — бодрым юношеским голосом отрапортовал Ирочкин. — Бабка Лукерья, колхозная птичница из «Рассвета», утром нашла у своего сеновала и тут же нам доставила. «Гляжу, говорит, не наш окурок». Старуха в свободное от ухода за птицами время изучает иностранные языки и уже свободно владеет тремя. Ей удалось разобрать две последние буквы: «ум».
Серые глаза майора потеплели.
— Какие у нас люди! Какие люди!
— Разрешите сказать, — волнуясь, проговорил Ирочкин, залившись нежным девичьим румянцем. — Утром я ознакомился со всеми существующими марками иностранных сигарет и полагаю: это окурок от сигареты марки «Зайнабум» или «Оленцкум».
— Не торопись с выводами, Ирочкин! — промолвил майор, но глаза его глядели ласково.
— Есть не торопиться с выводами! — вторично покраснев, отрапортовал Ирочкин.
— Немедля начать поиск! — приказал майор. — Владелец окурка не мог уйти далеко.
Никто бы не сказал, взглянув на майора Дубровского, что он не спал четвертые сутки: чисто выбрит, подтянут, взгляд ясен и бодр. В это утро он шагал из угла в угол своего кабинета, насвистывая: «Сердце, тебе не хочется покоя», — что служило у него признаком глубокого раздумья. Зазвонил телефон.
— Умер, не приходя в сознание! — отрапортовал звонкий, юношеский голос Ирочкина.
— Елочки зеленые! — выругался майор, не знавший более сильных выражений.
Поимка диверсанта совершилась на другой же день после находки бабушки Луши. Внук стрелочника Гаюшкина, трехлетний Валерик, резвясь на насыпи, обнаружил странные следы. Заподозрив недоброе, ребенок дал знать на ближайший пост. Прибывшие эксперты установили, что подобные следы оставляют только лапти. Вскоре был обнаружен человек в лаптях, маскировавшийся под невинного колхозника.
— Просчитались ихние маскировщики, — усмехнулся майор, — живут устарелыми представлениями о нашей стране.
В карманах мнимого колхозника были обнаружены: складной пулемет, бесшумный автомат и миниатюрная водородная бомба (так называемая «бэби-бомба»). В подкладку шапки запрятана портативная радиостанция. Диверсант оказал сопротивление и был ранен.