Белокурая гейша полностью

Японцы вовсе не считали вуайеризм постыдным развлечением, и барон также получал от него удовольствие. Очень большое удовольствие, возбуждавшее в нем сильное желание. Он относился к мыслящим мужчинам, имеющим две души: одна следовала воинскому кодексу повиновения, преданности и самоотверженной приверженности долгу, другая же требовала потакания его сексуальным желаниям. Эта девушка удовлетворила эту нужду. Барон видел мягкие изгибы ее ягодиц и крепкие бедра. На теле ее не было никаких родинок, и от него не исходил неприятный запах. Цвет лица ее напоминал нежный отдельно взятый лепесток вишни, и у нее были длинные изящные пальцы с почти прозрачными ногтями. Как и большинство его соотечественников, Тонда счел самой привлекательной чертой этой девушки шею, обрамленную низким вырезом кимоно. Майко демонстрировала свою прекрасную шею, отогнув воротник кимоно так низко, что при виде его у барона мурашки начинали бегать по коже. Она являла собой эротическое видение, в котором мужчина мог освободиться от безрадостных пут плоти и воспарить к недосягаемым вершинам наслаждения, чтобы исследовать таящиеся там дары богов.

Приехав в Чайный дом Оглядывающегося дерева, Тонда и не помышлял, что его накроет столь мощная волна страсти. Остановка здесь явилась всего лишь отклонением от курса. Он проделал долгий путь через океан, чтобы торговаться от лица принца, и несколько дней провел на вилле даймё за пределами Киото, отдыхая с дороги. Именно там он и услышал историю о прекрасной майко, чья девственность еще не была выставлена на продажу.

Да, это та самая девушка, сказала ему владелица чайного дома, хоть и с большой неохотой. И как эта женщина только посмела подвергать его сомнению! Какая наглость с ее стороны! Но барон держал свой гнев в узде, хоть это и давалось ему с большим трудом. Являясь первенцем в древней семье самураев, он с детства обучался тому, что нельзя давать волю эмоциям, а превыше всего необходимо ставить преданность даймё - господину, - то есть принцу Кире. Тонда никогда не подвергал эти идеи сомнению, пока не покинул землю, в которой родился. Долг, гласила народная мудрость, исполнять труднее всего.

Барон неохотно признал, что всегда придерживался феодального верования в то, что осознавать свой долг и означает быть преданным до самой смерти своему даймё, принцу Кире. Некоторые говорили, что это была всего лишь легенда, одна из многих, рожденных временем, но барон был не настолько малодушен, чтобы подвергать ее сомнению. Он никогда не опустится до сочинения каких-то небылиц. Нет, никогда.

Теперь же он осмелился допустить некие мысли, бросающие вызов его призванию. Произошло ли это оттого, что некоторое время он провел в Америке? Сделало ли это его слабым? Лишило ли свирепости? Тонда бы никогда этого не допустил. Он просто не мог. Японцы традиционно разделяли отношения между людьми как подчинение низших высшим.

Всегда.

Но только не сейчас. Не с того момента, как он шагнул за золотую ширму и посмотрел разворачивающееся на его глазах представление молодой майко. Четкие движения девушки, невинной, несмотря на все ее попытки скрыть это, напоминали ему выступления балерин в их белоснежных тюлевых пачках с пеной кружев и на белых пуантах, которых он видел порхающими по сцене в городе Сан-Франциско. Их трепещущие маленькие щелочки были готовы принять его почтенный мужской орган. Эта девушка была наделена грациозностью балерины, она рассказывала свою историю с помощью веера, не прибегая к дрожащим сверкающим движениям, но используя мягкотелую, почти бестелесную текучесть балерин, которой барон был так очарован в театре.

Очарован почти до полной капитуляции, если бы он только осмелился на подобное. Прижимаясь к ширме почти вплотную, Тонда пристально наблюдал за колышущимися движениями тела девушки, распаляющими его плотский голод. Он задерживал дыхание, чтобы сдержать себя в руках. Отведи он взгляд хоть на мгновение - и он пропал. Он не мог этого сделать. Разворачивающееся на его глазах действо было слишком искушающим, слишком манящим. А Тонда принадлежал к числу мужчин, чей аппетит к молоденьким девушкам был поистине неутолим.

Он подался вперед, не сводя глаз с майко. Хотя барон не шевельнул и пальцем - ноги его прочно стояли на земле, а из-за пояса свисали два перекрещенных самурайских меча, короткий и длинный, - он ощущал себя так, будто двигается в чувственном ритме. Вперед и назад, вверх и вниз, наружу и внутрь - снова и снова, причем каждый новый толчок оказывался мощнее предыдущего и каждый обещал приближение огромного удовольствия.