Белокурая гейша полностью

Длинные рукава кимоно волновались, розовый халат шелестел, розовый, желтый и синий веера взмывали вверх и приземлялись мягко и изящно, как бабочки. Затянутые в белоснежные носочки ступни постукивали по деревянному полу, красные губки, напоминающие идеальной формы лепестки, приоткрылись, украшения для волос с бутончиками из рисовой бумаги и крошечными бубенчиками вызванивали ритм кон-чики-чин, пробуждающий изнуренную душу барона. Царственно, точно императрица, плывя по татами под навязчивую мелодию лютни и арфы, девушка подбрасывала веер в воздух, ловила его и принимала соответствующие танцу позы через определенные временные интервалы. Дикий эротичный рисунок ее танца, в котором каждое движение ноги или пальца, каждый поворот головы и глаза имел определенное значение, приковывал к себе внимание барона, оказывая на него очень мощное воздействие, связывая путами древнего заклинания, от которого невозможно было освободиться и которому он не хотел сопротивляться.

Затем, издав едва различимый вздох, девушка потянулась вверх, к небесам, грациозная, точно длинношеий лебедь. Тело ее покачивалось, и каждая крошечная складочка ее невесомого кимоно подчинялась ее воле. Майко провела ступней по татами, точно кистью выводя на нем деликатный узор.

Ставший свидетелем этой сцены, завороженный игрой цвета, света и теней, порабощенный смелым представлением обнаженного тела девушки, барон все сильнее возбуждался. Снова. Майко танцевала в непосредственной близости от него, не видя его, но, тем не менее, поддразнивая его тем, что прикрывала затвердевшие соски веером. Она поигрывала своими плотными коричневыми бутончиками, совершая веером круговые движения. Барон облизал губы. Он был взбудоражен этой майко, и не только потому, что ее красота была стимулирующей, но потому, что она сама возбуждалась от собственных действий.

Все быстрее и быстрее танцевала она, и затрудненный звук ее дыхания пробивался через мелодичный старинный напев музыкальных инструментов. Ноги ее совершали неистовые движения, пренебрегая древним рисунком танца. Покровы халата пали с ее тела. Две девушки, аккомпанирующие майко на арфе и лютне, в молчании наблюдали за ней, затаив дыхание. Барон, заинтригованный реакцией девушек на танец их подруги, поднял вверх одну бровь. Их явно выраженный интерес подогревал его идею о нескольких женщинах, с которыми он мог бы развлечься на футоне.

Или здесь играли совсем в другую игру? Интимную? Запретную? Барону очень хотелось бы своими глазами увидеть подтверждение того, что рассказанные ему истории о гейшах, ублажающих себя с помощью Харигата и рин но тама, правдивы. В самом ли деле эти женщины получали удовольствие оттого, что вставляли себе во влагалище полые металлические сферы? Здесь, сейчас, на веранде? В таком случае покачивание их тел создавало мягкую устойчивую вибрацию как выражение их наслаждения. Мысли Тонда бродили в океане смутных видений, всегда приносящих ему возбуждение.

Две женщины.

Три.

И его пенис.

Небеса одарили его своей улыбкой, заполнив его мечтания развязыванием шелкового пояса, соскальзыванием кимоно, рассыпанием длинных черных волос по обнаженной коже. Все это породило в нем отклик настолько мощный, что он засомневался, грезит ли он, или все происходит наяву. Барон улыбнулся, затем застонал. Он просто обязан трахнуть майко - этому вульгарному слову он научился в Америке и сделал его частью своего словарного запаса. Сначала он снимет с нее кимоно, затем станет медленно разворачивать шелк с грудей и ног, точно постепенно, один за другим обрывая лепестки девственно-белой хризантемы, пока ее женская сущность не предстанет перед его глазами. Чтобы смотреть. Пробовать на вкус. Обладать.

Тут он вспомнил, что он здесь не один.

Мальчишка-слуга.

Уголком глаза барон Тонда заметил чью-то убегающую прочь тень. Убегающую быстро. Он снова застонал. Этот мальчишка тоже хочет трахнуть майко. Кто может обвинить его в желании полюбоваться прекрасной девушкой? Но заносчивый юнец должен получить за это справедливое наказание. Барон знал, что нужно выказывать уважение перед всяким, кто находится вне его социального круга, независимо от того, платит ли он за полученный подарок или мстит за причиненное оскорбление. В любом случае он обязан оставаться верным кодексу самурая, согласно которому нужно отдавать любой возникший долг.