Видя, как она удаляется от него мягкой походкой, чувственно покачивая бедрами, Рид чуть было не окликнул ее, желая удовлетворить свое любопытство. Он готов был умолять ее, чтобы узнать, близится ли его долгое странствие к окончанию. Лишь подчиняясь железной силе воли, он сумел сохранить дистанцию, хотя готов был поклясться, что, если бы он просто открыл рот, ветер сам сорвал бы слова, вертевшиеся на кончике его языка, и, принеся их девушке, прошептал бы их ей на ухо.
Является ли эта девушка Кэтлин Маллори?
- Услышь меня, могущественный Будда, - прошептала я, бормоча слова так быстро, что слышны были лишь сливающиеся воедино долгие гласные звуки. Я сложила ладони вместе, намотав голубые четки вокруг запястий. То были молитвенные четки моей матери, сокровище, которое я берегла с детства. Я не чувствовала сердцем предательства, произнося буддистскую молитву. Хотя слова ее и отличались от католической, помыслы мои были чисты.
Молясь, я косилась краешком глаза в сторону. Куда же подевался тот красивый гайджин?
Я издала мягкий нетерпеливый вздох, полный разочарования, выражающий мое томление по чему-то, чего, как я знала, получить мне не суждено, и этот звук также являлся примитивным вызовом, брошенным богам. То было желание, прорывающееся из глубины моей души, стремление обрести веру в мою женскую силу, которому не суждено было осуществиться.
Гайджин с привлекательным лицом и широкими плечами ушел, хотя, входя в ворота храма, я заметила его мимоходом. Он держался на расстоянии, прячась за спинами нищих священников, просящих милостыню, которые были облачены в длинные пурпурные одежды, скрывали лица под широкополыми соломенными шляпами и стояли с протянутыми чашами для сбора подаяний. Потом чужеземец и вовсе пропал.
К своему ужасу, я осознала, что разгневала богов, выставив себя напоказ и осквернив свое тело, продемонстрировав ему плохие манеры. Хотя этот мужчина, как мне казалось, был джентльменом, он явно не возражал увидеть большее. Я позволила улыбке скользнуть по своим губам, едва заметной, как тень молодой луны в первой четверти. Меня его поведение не удивляло. Он же был выходцем с Запада и не понимал, что тело женщины должно оставаться загадкой, а красота ее проявляется в походке, повороте головы и наклоне рук в изящных жестах.
Однако какое-то ощущение заставляло меня трепетать, беспокойно шевеля большими пальцами ног, точно я своенравная куртизанка, стонущая от удовольствия. Окасан называла это ощущение
Я поняла, что могу доверять этому мужчине.
В надежде снова увидеть его я остановилась перед высеченным из камня фонарем у крошечного храма и стала собирать камешки, произнося молитву, а затем запустила камешками в фонарь. Говорят, что если они останутся внутри, то молитва будет услышана. Я позволила своему взгляду блуждать, притворившись, что рассматриваю гряду холмов с их холодными зелеными склонами, после чего посмотрела на склон горы, озаренный мягким розовато-лиловым сиянием. На меня наплывали клочья тумана, в нежнейшем поцелуе окутывая призрачной пленкой мое лицо.
Мне следовало бы не смотреть на него, покорно склонив голову, а я вместо этого посмела встретить его взгляд, всколыхнувший во мне всепоглощающее желание ощутить внутри себя мужской орган, касающийся моего сердца цветка и дарующий мне изысканное наслаждение. Я продолжала размышлять о чужеземце, прижав одну руку к груди, а другую к нижней части живота, понимая при этом, что любовью могут заняться только наши глаза.
Дыхание давалось мне с таким трудом, что заболело в груди. Я изо всех сил старалась подавить непристойное желание, охватившее меня в непосредственной близости от священного места, храма, посвященного одной из тридцати трех реинкарнаций Кваннон - покровительницы Киомидзу. Вокруг меня паломники стояли, сидели, отдыхали, молились, бросали монеты на одеяла, на которых располагались просящие милостыню, но я осознавала лишь то, что гайджин ушел, растворился в бамбуковой роще или зарослях вечнозеленых деревьев, росших вокруг храма.
Надув губы, я пнула гальку носком сандалии. На мои молитвы никто не ответит.
