– Досталось же ему. А все из-за этого придурка Кирка. Даже не знаю, что мне теперь делать. Порвать с Кирком? Fuck! Этот идиот меня не отпустит. И почему на этом острове нет других женщин? Точнее, нет других свободных женщин, – тут же поправила себя Эбигейл, взглянув на Ангелику. – Будь мы в Штатах, я бы с ним быстро покончила, а тут, даже не знаю, как быть.
– Мы не в Штатах, но, тем не менее, мы все еще в начале XXI века. Если Кирк будет игнорировать твои желания, то…
– То, что? Позвонить в полицию и попросить их, чтобы они приехали и защитили меня от Кирка, а заодно и от Вина? – Эбигейл хихикнула. – Это идиотизм, Энджи. И ты это знаешь. Мы отрезаны от цивилизации. Здесь, на острове, не действуют никакие законы. Каждый может творить, что душа пожелает и совершенно без каких-либо последствий для себя. Вот тебе пример. Кирк избил Вина и что? Его посадят? Ничего подобного. Здесь свой мир, своя цивилизация, вернее, полное ее отсутствие. Здесь мы животные и жизнь у нас животная. Если бы у нас не было огня, наша жизнь ничем бы не отличалась от первобытной. Даже вот, один самец подрался из-за самки с другим. Все, как и раньше. И совсем неважно, что на дворе XXI век. Где-то там, может быть, но здесь, самый что ни на есть век, даже не знаю какой. В общем, первобытный.
– Ты заблуждаешься, Эби, – Ангелика пробежалась взглядом по ногам и вздрогнула, заметив отросшие волоски на коже. Нет, кое в чем Эбигейл все же права. Волосы на ногах – это явно не признак XXI века. – Может, жизнь у нас и примитивная, но мы-то не животные. Каждый из нас понимает, что хорошо, а что плохо. Над каждым из нас довлеет воспитание, да и всевозможные культурные нормы.
– Ага, видела бы ты выражение лица Кирка, когда он избивал Вина. Такое культурное, – Эбигейл прыснула от смеха. – Ладно. Неважно все. Тебе повезло, у тебя есть Алессандро. Он добрый, но тебя в обиду не даст. И никогда не скажет: "Убью!". Наверное, из-за того, что ни с кем тебя не делит или просто человек такой.
– Он меня не делит, потому что я не хочу ни с кем себя делить. В отличие от тебя, между прочим.
– А мне, может, жалко было Вина. Не ты ли когда-то говорила: "Не могу просто так оставить его умирать. Это не по-человечески".
– Эби, это совершенно разные ситуации. Смерть от отсутствия секса Винченцо вряд ли грозила.
– Может, и так, но я все же помогла. И, знаешь, не жалею об этом ни капельки. В сексе он, может быть, не ас, впрочем, как и многие другие мужики, но, все же, и от него толк в этом деле есть. Мне даже понравилось.
– Перестань, Эби. Мне это неинтересно, – Ангелика поджала ноги, уткнулась подбородком в колени и метнула взгляд на джунгли. – К тому же, как помнишь, я все видела и слышала.
– Ну да, я люблю постонать и повизжать. Будто ты не любишь. Так я и поверила, что ты лежишь тихой мышкой, в то время как Алессандро трудится над тобой.
– Это уже не твое дело, – смутилась Ангелика.
– "Перестань", "не твое дело". Фи, какая ты скучная, – Эбигейл легла на траву и заскользила взглядом по небу. – Больше ни слова не скажу.
«Как было бы здорово», – подумала Ангелика, наблюдая за красочными бабочками, порхавшими от одной орхидеи к другой, цветущих на стволах деревьев вдали.
Обида на мир долго не желала отпускать Леопольдо. Большую часть дневного времени он проводил в хижине, только ближе к ночи выбирался наружу, точно медведь из берлоги после долгой зимней спячки, и шел к облюбованной ранее акации. Часто приходилось отгонять от дерева коз, из-за которых округа быстро превращалась в картину, виденную им однажды в каком-то фильме – постапокалипсический мир без единого растения, только голая земля и покореженные стволы мертвых деревьев. Но козы были нахальны, возвращались, опирались передними ногами об изъеденный короедами ствол акации и тянули лысеющие головы к нижним веткам в поисках существующего только в их голове зеленого, дышащего жизнью листочка. Не желая делить свое одиночество с этими вечно голодными тварями, Леопольдо вскакивал, подбегал к ближайшей козе с подобранной с земли веткой и охаживал тощие бока и костлявые зады. С громким блеянием козы отскакивали от Леопольдо и убегали прочь. И тогда наступала тишина – и на улице, и в груди Леопольдо. Он усаживался под акацией, иногда ложился, и волочился тоскливым взглядом по измученной дневной жарой земле. Просто так. Без какой-либо цели. Лишь бы занять себя чем-то, увлечь и в этой увлеченности забыть о настоящем, в котором у него нет другого занятия, кроме как ждать. Неизвестно чего, неизвестно зачем.
