– Не захочет тебя видеть? – как-то очень спокойно произносит папа и улыбается, добавляя, – Захочет.
***
– Не поеду я.
Сейчас только это. Позже, возможно, что-то другое, какие-то желания. Сейчас только про это – про дикий ступор, упрямство, страх. И раздражение. Да, больше всего раздражение. Прислать официальное письмо, официальное приглашение! И все, и ничего не было, заруби на своем распрекрасном носу, Ната! Быльем поросло. Нет, мне надо подготовиться, чтоб решить – что же дальше. Что же после того, как я соглашусь, сяду в самолет, чтоб через несколько коротких часов оказаться очень-очень рядом. И будет опять все заново – и это убивающее чувство близости, и невозможности запросто прикоснуться, и опять нужно будет привыкнуть к нему, к тому, что он опять рядом – и все-таки далек бесконечно. И будет от этого внутри подниматься все выше и выше, пока не лопнет терпение, неважно слезами или истерическим смехом. Да, я так живописую, так представляю себе во всех подробностях нашу встречу, чтоб хоть немного привыкнуть к этой мысли, хоть и понимаю – никогда мне к этому не привыкнуть. Бесконечное количество раз отражаться в его глазах, как в самом строгом и честном зеркале, слышать его дыхание и тихо-тихо сходить с ума от невозможности нас…
– Не поеду я.
– А как же Мишка? Думаю, он расстроится.
– Ничего подобного, ма! Не дави на жалость.
– Хорошо, не о нем, о себе подумай.
Думаю, только о себе и думаю. Обидное это письмо…
«Мисс Волкова, разрешите пригласить Вас…» – фу, какая же гадость, холодная, бессердечная гадость. Как будто приглашение на какой-то долбаный светский раут! И вот это ещё «Все расходы по проезду и проживанию на себя берет встречающая сторона». А чего же ты хотела, честно и откровенно, Ната? Чтоб что? Чтоб как звучало приглашение? «Милая, дорогая моя Наташа…» Уверенна, что письмо составлено по заранее приготовленному шаблону, только имя из некой базы данных подставили – и все, готово приглашение. И билет прикреплен. И летите, мисс Волкова, прямиком в лед и стужу посреди Лос-Анджелеса. Но, если честно отбросить все это, то его холодность и вернувшийся официоз я воспринимаю спокойней, чем любой романтизм, честно. Потому что так спокойнее. Я внутренне готова реагировать на это. Наверное. Ну, или просто свыкнуться с этой мыслью.
А если так, без истерик и самобичевания, рассмотреть всю ситуацию, то, в принципе, ничего сверхъестественного: понятно, что мальчишке нужен кто-то знакомый ему, хоть ненадолго. Мишка привык ко мне, ко всем нашим. Не удивлюсь, если какой-нибудь психолог напел Дэниэлу в уши о необходимости моего, хотя-бы кратковременного, присутствия. Только почему ждали так долго? Почти все лето? Или папочке было недосуг поинтересоваться потребностями ребенка? И вот на это спокойно реагировать я не готова.
И вот именно поэтому, плюнув и растерев, я собралась ехать. Нет, не к Дэниэлу (повторять это, как мантру, чтоб поверить), а к Мишке.
Я оглядываюсь по сторонам, я пытаюсь запечатлеть родительский дом перед тем, как сяду в раскаленное от жарищи такси, что с минуты на минуту приедет. Почти два месяца. В этой комнате, в этом доме, в этом знакомом с детства городе. На что я потратила их? Почему они промелькнули так быстро, что составить более-менее внятную картинку получается из рук вон плохо. Мы ходили на пляж, каждое утро, по холодку. Мама поднимала нас ни свет, ни заря – и тащила к морю, на наши с папой бурчания отвечая неизменно, что утренние водные процедуры важны почти так же как завтрак. Иногда мы пили кофе прямо на пляже, выуживали из бумажных пакетов спелые вишни и персики. И, перепачкавшись липким соком, полоскали ладони прямо в подкатившей лазурной волне. В полдень мама уходила на пляж сама, утверждая, что ее смуглой коже злое послеобеденное солнце нипочем. Папа удалялся на традиционную сиесту, закрывался в своем кабинете, включал радио – и вдохновлённо похрапывал под какого-нибудь Себастьяна Баха. Я честно пыталась последовать его примеру, каждый раз перемыв гору посуды с обеда – «кто готовит тот не моет», твердила мама, чмокая меня в лоб, – обещала себе вздремнуть. Ни разу этого у меня, конечно же, не получилось. И догадаться, почему именно, совсем не сложно.
Что же было еще? Я тяну носом запах из кухни: мама закрывает лечо, мы только сегодня с утра притащили свежие болгарские перцы с рынка – как и раз пять до этого. Руки обрывались от тяжести, из корзинок и баулов вываливались зеленые ветки укропа, базилика, тимьяна, а дом пропах чесноком и травами. «Зато посмотрю я на вас, когда вы будете это зимой уплетать за обе щеки», мама улыбалась с чувством собственного мягкого превосходства и добавляла: «Паша, режь морковь мельче, пожалуйста». Я так скучала по этому – и вот опять уезжаю. От папы и мамы, от родного дома – и такая тоска берет.
