К слову сказать, вторые испытания прошли чуть хуже первых, высота подъема второй ступени получилась около девяти с половиной километров. А румынский профессор, глядя на старт русской ракеты, так переволновался, что пришлось его почти на целый день отдать в руки советских врачей, которые прописали тому массаж и успокаивающие микстуры. Из-за этого пришлось даже менять график выступлений профессора перед группами студентов, среди которых каждый второй, оказался курсантом секретного советского ракетного ВУЗа, открытого в этом году. Кстати, про Марту Болленброк, НКВД знал довольно много от своего берлинского агента Брайтенбаха. Поэтому все мероприятия, на которых ею могли быть отслежены реальные ракетные возможности СССР и персоналии конструкторов, насколько возможно скрывались от молодой разведчицы. И хотя Марта желала видеть все, и участвовать во всем, но вместо присутствия на испытаниях, ее кураторам из НКВД было поручено в день старта, отвести фроляйн Болленброк на балет в Большой Театр. Причем приглашение получил и Оберт, но его вовремя выдернули и отвезли в более интересное ему место — на аэродром Щелковское. Германская референт и разведчица потом метала искры, и не разговаривала с Обертом целых полдня, но вскоре сама первая сделала шаги к примирению.
Но Оберту было не до интриг, он метался между сборочной бригадой и аэродромом, постоянно подгоняя хозяев, и надоедая вопросами. Профессор Стечкин помог ему с научным оформлением, проекта, а инженер Кондратюк, практическими советами и своим богатым опытом работы по ракетам Цандера. Профессор был снова в своей стихии. С того, памятного "дирижабельного старта" их с капитаном Пешке ракеты, жизнь профессора била ключом, и он ощущал себя помолодевшим лет на пять. Однако большие нагрузки сказывались, и наблюдающий ученого советский врач, снова и снова, приставал к профессору с измерением пульса и давления. Словно бы это не собаки, а сам Оберт лично должен был вскоре лететь на ракете. Как бы то ни было, но советские и голландские мастера вполне профессионально справились со своей работой… Через три дня этого сумасшествия, на старте стоял гигант советского самолетного парка, с подвешенной к его дюралевому животу первой крупной ракетой "Европейского аэрокосмического агентства". Из носовой части аппарата, едва слышно, раздавался испуганный собачий скулеж, что говорило о неполном успокаивающем эффекте введенных животным инъекций. Даже в кабине самолета, Оберт не мог и пары минут усидеть на месте, ему все время казалось, что что-то им забыто или упущено. Настроение его скакало от краткого безудержного восторга, до откровенной паники…
— Майнгерен, у меня нет слов, чтобы выразить, что я чувствую в этот момент! Герр, Николаефф, прошу вас, переведите господам пилотам, что я целиком вверяю в их руки космическое будущее человечества!
— Что они ответили, герр Николаефф?!
— Герр, Оберт. Господа Громов, и Стефановский, и их экипаж вполне разделяют ваши чувства. Они понимают свою ответственность, и не сомневаются в успехе. Вы можете быть совершенно спокойны, пилоты уверены, что этот пуск, пройдет значительно лучше предыдущего.
— Это было бы чудесно! И тот пуск, я считаю вполне удачным… Я так рад, майнгерен, что герр Сталин убедил ваше правительство в оказании помощи нашему агентству. Герр Николаефф! Узнайте, пожалуйста, нет ли перегрузки самолета по сравнению с предыдущим стартом?! И проверены ли пороховые ускорители под крыльями?!
— Герр, Николаефф! Что вам ответил, герр Громофф?!
— Не волнуйтесь так, герр профессор! Никакой перегрузки самолета нет. Пороховые ракеты многократно проверены, и вполне надежны (тяжелые грузовые самолеты с ними летают уже несколько лет). Все будет хорошо. Прошу вас, присесть вот в это кресло, отсюда вы сможете увидеть самые главные этапы старта вашей ракеты, и тут вам будет безопасно…
— Гм. Благодарю, я постараюсь не мешать полету. Да! Поблагодарите герра Громоффа…
— Гер Николаефф! А вы не забыли "Цейс"?!
— Вот ваш бинокль, герр профессор. И пристегнитесь, пожалуйста.
— Да-да! Благодарю вас! Непременно пристегнусь… А мы услышим переговоры наблюдателей, как в прошлый раз?!
— Конечно, профессор!
Даже в день долгожданных испытаний "Собачьей упряжки" (как русские стали называть этот вариант ракеты Оберта), Марте не удалось, ни увидеться, ни пообщаться с русскими испытателями. Зато целый день рядом с ней маячило вполне мужественное, но уж слишком семитское лицо главы русского министерства военной пропаганды, Льва Захаровича Мехлиса. Для настоящей арийки, Марта проявила чудеса сдержанности, и даже поддерживала светскую беседу с этим "унтерменшем" и комиссаром. Но полученной в таком окружении информации, оказалось катастрофически мало для подготовки полноценного доклада об испытаниях. Даже второстепенные цели ее задания, и те не были достигнуты. Ни одного русского реактивного самолета (даже раскрытого летом в Монголии "Буревестника"), рядом не наблюдалось. Фотографировать на аэродроме гостям из Амстердама, также не разрешали.
