Мы отлично посидели, я с удовольствием всех слушала. Ника, к счастью, не сыпала кровавыми байками, а в основном восхищалась своим Алефом; Сашка пересказывала очередную лекцию в планетарии; Лева что-то там ворчал на лабораторных мышей. Мне рассказать было особенно нечего, не кошмарами же делиться. Я в основном отмалчивалась. Но никто меня не попрекал. А то ведь бывает в некоторых компаниях: не помолчишь, сразу кто-то требует: «А у тебя что? Колись!» Будто у вас не тусовка, а допрос.
Иногда было все-таки неуютно оттого, что нечего добавить, но ведь правда нечего. Я живу тихо, мне по-прежнему мало что интересно, разве что читать. Я перечитываю сейчас много классики: это дешевле, чем покупать новинки, да и написана она в целом лучше, глубже, красочнее. Новогодние каникулы почти все провела с Тургеневым и Буниным, может, доберусь даже до Достоевского, хотя этот господин меня угнетает. Зато я стала кое-что замечать: типажи, которые все эти авторы описывают, настолько настоящие, что ходят среди нас. И невольно я примеряю их на своих друзей. В тот вечер тоже сидела и примеряла, примеряла…
Вот Сашка – настоящая Ольга из «Обломова», общительная, вертушка-хохотушка, но при этом деятельная и умная-умная.
Данечка – он Алеша Карамазов. Надо перечитать, но пока кажется, что Алеша: никого не пилит, не язвит, а посмотришь в глаза – будто полюбуешься на бегущие облака.
Левка – ну Базаров же! Самый базаровский Базаров из всех Базаровых: отрицатель, упрямец, вольнолюбец, но если дружит – то навсегда.
Марти – они с ним оказались не только в одной квартире, но и в одной книжке: вылитая Анна Одинцова, та проницательная, загадочная, жесткая и обворожительная ведьма без ведьмовства, в которую Базаров влюбился.
С Никой сложно, но мне кажется, она – Бэла из «Героя нашего времени». Немного другая Бэла – современная и невосточная, такая, у которой есть свобода и право быть собой, но в остальном похожая. Гордая, упрямая, диковатая, честная, а внутри – очень нежная.
А Крыс? Ой, я бы никого ему не смогла подобрать, если бы не нашла недавно томик Герцена и не прочла повесть «Доктор Крупов». Вот там я и почувствовала что-то крысиное… нет, так грубо, крысовское! Умный, ироничный наблюдатель, от которого никуда не денешься. Иногда он смотрит так, будто вокруг все сумасшедшие, но потом раз – и бежит этих сумасшедших спасать. И… наверное, это здорово.
Крыс внимательно посмотрел на меня, как раз когда я разглядывала его. Получилось неловко, я даже чуть не свалилась со стула. Но он не стал ржать, а только придвинулся поближе.
– Ты что это? – поинтересовался он, просвечивая мою душу своими рентгеновскими вишневыми глазами. – Грустишь? Голова не болит?
– Нет-нет, – торопливо заверила я, садясь поровнее. Мысленно я себя пинала: хотелось привычно потупиться. – Я просто немного задумалась.
– О чем, не поделишься?
Я и раньше замечала: когда Крыс выпьет, он становится чуть добрее и… контактнее, что ли? Вряд ли он стал бы меня о чем-то таком спрашивать на трезвую голову. А совсем трезвая я вряд ли спросила бы то, что спросила:
– О книжных героях, Кирилл. Только не спрашивай почему, сама не знаю, но… вот как думаешь… какой я персонаж?
Он несколько секунд смотрел на меня не мигая, но озадаченно. Сделал глоток красного вина, потом уточнил:
– А разве не Серпентина? Тебя же Макс так прозвал.
Сердце немного сжалось, и не только от мысли о Максиме.
– А. Ну да…
Умная и добрая маленькая змейка, совсем незаметная в кусте бузины.
– Но знаешь, я бы ее и не вспомнил, она довольно тусклый персонаж, – продолжил Крыс, и я поначалу совсем расстроилась, но быстро воспрянула. – Я решил бы, что ты кто-то более поздний, но более интересный.
– Например? – Я тоже глотнула вина и поймала любопытный взгляд Марти: правда, о чем это мы тут шепчемся с Кириллом?
– Кити Щербацкая. – Он потянулся бокалом мне навстречу. – Выглядишь как божий одуванчик, ведешь себя примерно так же… но чтобы видеть в людях столько хорошего, сколько видишь ты, надо быть достаточно сильным человеком. За тебя. Всегда будь собой, Ася. А остальное само тебя найдет.
И мы чокнулись бокалами. Крыс улыбнулся мне, а я не могла избавиться от ощущения, что все не наяву. Но потом я вспомнила: он тоже повзрослел. И похоже, стал как-то иначе смотреть на других, менее… по-круповски, что ли? А еще мне почему-то понравилось, что он сказал «Щербацкая», а не «Левина».
