Рыков довольно долго молчал – казалось, подбирал наиболее обидное оскорбление. Но вместо этого он, опять туша окурок, задумчиво спросил:
– В новой жизни испанец стал французом? И пошел, по сути, заниматься опять дружбой народов?
– Было бы логично, разве нет?
– Какая же ересь. – Рыков вздохнул. – Хотя, если бы маньяк думал, как вы, он несомненно счел бы это хорошей причиной расчленить человека, тут Левицкий прав. Жаль, убийцей не можете быть вы или кто-то из ваших друзей с бурной фантазией.
– А может, могу? – усмехнулась Марти. – Я была развитым ребенком.
Но Рыков эту теорию даже не рассматривал, отмел широким взмахом ладони.
– Не можете. Одно из убийств – почти двадцатилетней давности – произошло в Штатах. Пешка, жертва – псих, который сидел за убийство девяти детей, которых он «отправлял к ангелам». Его убили в одиночной палате, камеры ничего не зафиксировали. Парня разорвали так же, как остальных. И оставили фигурку.
– Значит… их тринадцать?
– Тринадцать. И вас я посадить не смогу.
Она рассмеялась бы в ответ, но уже не могла смеяться. Она не отвечала, постепенно собираясь. Прямо сейчас, на числе «тринадцать», она вдруг поняла: больше молчать нельзя. Смутные мысли, пробудившиеся на экзамене, окончательно вгрызлись в рассудок, и чем крепче вонзались невидимые зубы, тем яснее Марти понимала: на самом деле мысли появились раньше. Намного раньше. Прямо там, в L., а потом…
– Ау? – Рыков, перестав похохатывать, склонился к ней. – Марина? Марти?..
Она все так же молча, кусая губы, посмотрела в его глаза. Шрамы, слово «Вечно…» и небьющееся сердце под тканью пальто. Вялый пульс, странный запах и калейдоскоп обрывочных воспоминаний, слишком… утрированных, чтобы быть правдой. А еще она вспоминала Никину странную запись, разговор с Алефом и уже его слова, слова сыщика, к которому стоило, просто необходимо было прислушаться раньше.
«Его будто вклеили. Вклеили в мою жизнь». Или вшили грубыми белыми стежками?
Настало время припереть его к стенке. Время понять, кто здесь действительно спятил, и время бежать – если Марти права. Рыков позвал ее снова. Протянув руку, она медленно провела по его щеке, просто чтобы убедиться: хотя бы плоть настоящая.
– Что? – переспросил он, но пока не отстранился.
– А знаете, – голос дрогнул, но она его обуздала, – знаете, кого я убила бы следующим, если бы была этим маньяком? Повернутым на прошлых жизнях.
Он вздрогнул, теперь сразу отпрянув, будто его ударили током. Нахмурился:
– Что за глупые шутки? Вам-то откуда знать?
– Шутки… а ведь вы сами уже все сказали. Давно сказали. Страшно?
Марти взяла его ладонь в свою. Продавила ногтем линию жизни – ровную, без разрывов, не внушающую никаких опасений, так не сочетающуюся с одним-единственным браслетом жизни. Браслетом того, кого, похоже, вписали в нее, но на самом деле не дали ее прожить, а только… только… В голове зашумело. Предупреждающе. Но пути назад не было.
Интересно, на что это похоже – когда у тебя
– Так что, догадываетесь? – было невыносимо вообще открывать рот.
– Кого же? – Он все еще, казалось, недоумевал.
– Вас, – просто сказала Марти. – Человека, ненавидящего море и корабли. Человека, испортившего мне и моим друзьям столько нервов. Человека, появившегося неожиданно и из ниоткуда. Проклятого капитана Хендрика Ван дер Деккена.
Макс, он знал. Понимаешь? Знал. Видимо, стежки разошлись в какой-то момент. Говоря эти слова, я подумать не могла, что он… знал. Я ждала ругани, насмешек, вопросов, воды, снова выплеснутой в лицо, – чего угодно. Но нет. Он посмотрел на меня спокойно и скорбно. А потом кивнул и сказал:
– Не стоило давать вам руку. Вы же… правда умная. И ведьма.
Марти молчала. Ее тошнило. Казалось, сейчас вырвет, вывернет прямо на стойку или на него. А он все говорил, будто что-то в нем наконец треснуло:
