– Как бы это сказать? Я всегда был, во всех смыслах, более дорогостоящим братом – черчение, рисование, бейсбол, футбол – и в целом шумным. А старший брат в нашей семье был наблюдателем: всегда следил за всем, ни с кем не делился своими мыслями, планировал что-то сам по себе. – Взгляд Лукаса лениво перемещается от Тильды ко мне, мягко приглашая нас подыграть ему, он лишь единожды смотрит на Феликса, но в эту секунду его лицо напрягается, и Феликс аккуратно сдвигает бутылку вина вправо на три сантиметра.
– Калли тоже наблюдательница, – говорит Тильда. – Вы с Феликсом в этом похожи.
– Что? Похожа на Феликса! Ну нет, совсем нет…
– Ну спасибо, – Феликс говорит это сухо и слегка смеясь.
– Нет, я просто хочу сказать, что, хотя мы оба наблюдательны, ты лидер, деятель, добиваешься своего. Я, скорее, следую, как овечка.
– Ты не овечка, – говорит Лукас. – Ты симпатичная темненькая пони…
– А я какое животное? – спрашивает Тильда.
И мы с Лукасом одновременно говорим:
– Белая бабочка…
– Значит, точно так, – добавляю я. – Но что про Феликса. Кто он?
– Змей, – говорит Лукас, демонстрируя голосом, что это шутка. Феликс делает вид, что ему смешно.
Потом мы рассыпаемся в комплиментах шоколадному муссу, и Лукас возвращается к обсуждению их детства. Феликс, как мы узнаем, никогда не имел склонности к архитектуре, но он исключительно способный строитель и возвел дом на дереве в их саду.
– Помнишь? – говорит Лукас. – Как ты все планировал! Думаю, целый год выверял план вплоть до малейшей детали, а потом покупал все нужные материалы и инструменты на скопленные карманные деньги…
– Это я и имела в виду, – говорю я, – что Феликс…
– Тоже неплохой, – произносит Феликс и уходит на кухню, загружает посудомоечную машину, оборачивая чистые тарелки в пленку.
Наблюдаю за этим и думаю: «Это нормально – быть странным, Феликс. Я не буду осуждать тебя сейчас. Во всяком случае, пока не проверю ту флешку».
Утро вторника, и я в книжном за главную, пока Дафна занимается раскруткой себя как автора в Копенгагене. Так странно и тихо, когда ее нет, потому что обычно ее присутствие ощущается, даже когда она молчит: истязает клавиатуру, пьет кофе, стучит ногой по половицам. Тишина, непривычная, слегка пугающая, дает мне возможность сделать пару важных дел: я сортирую новые книги, звоню маме, которая уже в курсе последних событий и говорит: «Не уверена насчет этой свадьбы… Мы даже не знаем его как следует…» – но соглашается приехать в Лондон, чтобы прикупить что-то, что можно будет надеть на торжество. Потом я захожу онлайн и, хотя я собиралась избегать controllingmen, все же открываю страницу. Местные обсуждают Джо Мэйхью и Беа Санытос, некоторые люди считают, что он приложит все усилия, чтобы убийство сочли непредумышленном, будет молить о том, чтобы уменьшили меру наказания.
Он скажет, что был в депрессии, что из-за психических отклонений не может отвечать за свои действия, – пишет некто под ником Лимон-и-лайм. – Отправится в больницу, где будут следить, чтобы он не совершил суицид. Этот трус пытается выпутаться».
Я согласна. Хочу, чтобы его судили как следует, за умышленное убийство.
Пролистываю новости, читаю, и тут раздается звон колокольчика, означающий, что пришел покупатель. С удивлением вижу Лукаса. Моя небрежная полуулыбка должна продемонстрировать ему, что я заинтригована: что же может заставить такого изысканного человека добраться аж до Уиллесдена. Я подпираю подбородок тыльной стороной ладони, надеясь, что всей своей позой показываю, что работа здесь – увлекательное хобби, а не нужда в финансах. Возможно, я только зря трачу время. Он говорит:
– Я решил забежать посмотреть, что у вас есть по архитектуре.
– Ты мог бы поехать в центр Лондона. В «Уотерстонз» или «Фойлз», например.
– Но тогда я не смог бы повидаться с тобой. И смотри, что я принес.
У него с собой бумажный пакет с двумя картонными коробочками с салатом и небольшими вилочками из бамбука.
– Горошек и мята с сыром фета, – говорит он. – Тильда сказала, что у тебя будут проблемы с обедом, потому что начальница в отъезде.
– Я взяла с собой сэндвич с сыром и мармайтом, но твой салат выглядит куда привлекательнее.
Приношу для него стул из подсобки, мы садимся и едим, он говорит:
– Что ж, теперь у тебя есть возможность расспросить меня о моем своеобразном брате, вчера на ужине я сразу так и понял – ты умираешь от любопытства: все эти попытки копнуть глубже, вопросы про детство.
Тут я вдруг начинаю нервничать, ощущение, что Тильда и Феликс его нарочно подослали. Но он ест салат с такой, я бы сказала, искренностью и смотрит на меня прямо и безмятежно.
Он, конечно, прав – я отчаянно жажду информации. Всю неделю я переключалась между двумя крайними режимами. Меня то переполняет тревога из-за письма Тильды и подтверждений того, что Феликс действительно опасен. Те синяки, ваза. То я начинаю думать о хорошем Феликсе, странном, но добром, влюбленном Феликсе. И теперь в моем распоряжении есть Лукас. Здравомыслящий и легкий в общении Лукас.
