Тысячу раз Садык Тулекпаев участвовал в таких плавках, был их активным звеном, душой, видел эти огненные фейерверки, не праздные и бесцельные, а творящие и созидающие, и не становился к ним со временем, как случается с иными людьми, равнодушным, безучастным — работа, мол, есть работа. Будто фанатик-огнепоклонник, он жил этим, его тянуло неудержимо, властно к огню, на горновую площадку, и в тех, как могло показаться стороннему человеку, схожих, точно близнецы, огневых плавках находил всякий раз новые отличия, новые тонкости; и как мать, выносившая у сердца своих близнецов, никогда не спутает их, так и для Садыка Тулекпаева те фейерверки не казались выправленными по одной колодке: вместе со своими товарищами он был их творцом, их родоначальником, и потому-то они всякий раз представали особенными, являлись внове, впервые. «Конечно, — думал иногда с потаенной радостью, сдвинув на мокрый, потный лоб защитные очки с дырчатыми раструбами и взглядывая на товарищей, — голова всему здесь Федор Пантелеевич, давний друг и кореш, старший горновой и, значит, верно — и сам начальник, и сам аллах..»
В обязанности Садыка Тулекпаева входило не только пробить лётку, выпустить металл «на волю», — возникало немало иных, писаных и неписаных дел, определенных самой жизнью, практикой, тем более теперь, когда идет война и нет таких опытных, «собаку съевших» подручных — Якова Пестова, Дениса Христораднова, воюют где-то, сменили шуровки и ломики на винтовки. Теперь вон вместо них подобрали белобилетников Пашку Фескова да беспалого Митьку Силантьева — на левой руке у него лишь указательный и большой скорузло торчат, остальные пальцы оторвало под корень: грехи молодости, с пироксилиновой шашкой, найдя ее, вздумал пошутить.
Умел Садык Тулекпаев прибавить себе забот и дел, возникни малое окошко, зазор между плавками, — не станет он попусту тратить время на раскурку козьей ножки, на пустячный разговор: то подсобит подцепить краном мульду, то откатит курившуюся паром вагонетку со шлаком из цеха, подведет пустую; но главное — нюхом он чуял, если шихту в печь загружали не в нужной кондиции, — бросался по винтовой лестнице наверх, на загрузочную, к «бабьему командиру» Машкову, — оба невысокие, бычастые, становились друг против друга: «Ты чё, Анфис, крутил-вертел колесо? Шихта пачиму слабый? Бурда какой-то! Гиде кокс? Прибавлять надо!»
Машков выдерживал наскок товарища, рыже-пшеничные редкие брови всхолмливались, топорщились, тянул недовольно: «Прибавлять!.. Не в кармане-от кокс, чтоб прибавлять, — пустые, вишь ты, нету!» И выворачивал карманы старой, забитой крошкой брезентовки. И, однако, помягчел Машков, не таким взрывчатым стал, вроде и готов, как раньше, взбелениться, вскипеть чайником, понести «во всех святителей», — будто захлебнется, стравит «давление». Должно, скрутила его, смирила доброта товарищей: по негласному уговору, прижившемуся в цехе, в шкафчике Машкова, в бытовке, неизменно оказывались две бутылки молока — ватержакетчики, кому за вредность в столовой выставляли молоко, по очереди отдавали его в пользу больной дочери Анфиса: в военное лихое время было это несказанной поддержкой для больной дочери.
За долгие стояния на горновой передумывал и перебирал Садык Тулекпаев не раз свою жизнь — было в ней много разного и неровного, такого, что не укладывалось в привычные рамки жизни его предков-казахов, степняков, издревле вольно и неторопко коротавших свой век на степных раздольях, кочуя от великого «моря Зайсана» до предгорий хребта, увенчанного белой головой самой высокой горы Белухи, которая и открывает людям свой лик ослепительной красоты крайне редко, лишь в особо светлые, прозрачные часы и минуты.
…Берег Зайсана — суровый, неприветливый, с колючей и редкой верблюжьей травой, островками чия на песчаных взлобках, подступавших близко к урезу воды; «афганец» буйствовал зимой и летом, налетая песчаными смерчами и снежно-пыльными бурями, — замирал в буранной, напористей коловерти саманно-дощатый поселок, все в нем пряталось, затихало до срока. После очищали от наносов входы в избушки, подслеповатые оконца, откапывали, вызволяли из песчаных наметов просмоленные баркасы. Приносил «афганец» далекие тревожные запахи тугайев — лесистых зарослей в дельте Черного Иртыша, бедовый гомон птиц, переклики фазанов, чужой, еле уловимый дух жилья, должно быть, отдаленного, как чудилось Садыку, на тысячи верст, — дунган, ханей, пуштунов…
