Рос Садык сметливым, дотошливым, выделялся среди немногочисленных ребят рыбацкого поселка, был надежным помощником отцу Тулекпаю — загорелому до черноты, сильному, ловкому и удачливому, — рыбачили вместе, чинили сети, лодки, прочие снасти. И, однако, частенько будоражило и обжигало воображение Садыка, приходило неясное ощущение какой-то иной жизни — больших и шумных поселков, называемых городами, бытие других народов, где-то живущих далеко, неведомые края земли, не похожие на их полупустынное, неяркое, но родное Призайсанье. В щемящей восторженности оглядывал безбрежье моря, переливавшегося под небом самой причудливой палитрой — белесо-голубым, зеленым, фиолетовым, чернено-бутылочным, золотым, багровым, и представлялось ему: быть его жизни здесь, у родовых истоков, на родительской, малотароватой земле, но рядом с прекрасным морем — их вечным поильцем и кормильцем.
Мнилось: не будет конца бесконечному, как бегучие волны на штормящем море, круговороту дней, привычному, нисколько не менявшемуся укладу их вековечного быта — так сложилось исстари, тянется из рода в род. Были тому и вещественные молчаливые свидетельства: в стороне от поселка, на самом высоком песчаном холме, будто сторожившем всю округу на много верст, — еще свежие и уже поверженные всесильным временем каменные надмогильники, зираттасы, под ними их предки, их священный прах.
…К полдню в поселок прискакал верховой. Сойдя, привязал лошадь к столбу коновязи с утоптанной, выбитой землей вокруг, сгибаясь, скрылся в саманном жилье Тулекпая, а вскоре вместе с ним наружу вышел и Тулекпай, провожая гостя, карасакала[4], почтительно сказал, ломая русские слова:
— Все будет господину нашему… Будет утра. Приезжать человек сюда, ояз…[5] Будет рыб свежий! Пожалуйста.
Лишь позднее, когда человек ускакал, Садыку стало ясно: прикатывал гонец от купца-китайца, орудовавшего в округе, — все было в его незримых, но вездесущих, словно щупальца, руках, скупал кожу, мясо, рыбу, зерно; продавал — что душе угодно, теперь ему срочно потребовалась партия свежей рыбы — поставить к столу «его превосходительства наместника», прибывавшего с инспекционной поездкой по дальним подвластным землям. Тулекпай тотчас обошел саманные хибары, объясняя ситуацию, призывал сотоварищей выйти в море, поставить сети, но, выходя из жилья, мужчины вглядывались в непрозрачный вокруг воздух, насыщенный мучной взвешенной пылью, в тревожную переливчатую желтизну, наползавшую откуда-то из-за горизонта, вслушиваясь, прислоня заскорузлые, потрескавшиеся ладони к ушным раковинам, — блеклая тишина опустилась на рыбацкий поселок, и в мутной, слабо просвечиваемой желтизне терялось, исчезало взвихренное рябью, море. Качали бритыми в малахаях головами, будто сговорившись, роняли непреклонно: «Даригай-ай![6] Нельзя в море — шайтан идет!» Будто порох, взорвался Тулекпай, бросился к другу Сатимжану, тоже было начавшему его увещевать не выходить в море, но Тулекпай оборвал резко: «Эй, люди, пусть ваши сердца, будто лисьи хвосты, жмутся от страха! Один пойду, а слово сдержу». Бросился к берегу, на ходу закинув на оба плеча сети, висевшие на жердинах под навесом. Не выдержал Сатимжан, скрывшись за дверью, появился в брезентовке, с тяжелыми маховыми веслами в руках, пошел рыбацкой развалистой походкой к баркасу, и люди слышали, как в радости Тулекпай говорил: «Ничего — успеем! Обманем шайтана!»
Отец с Сатимжаном не объявились в поселке ни на другой, ни на третий день. Утихомирился «афганец», и рыбаки, провожаемые всем — от мала до велика — людом поселка, высыпавшим на берег, столкнули на воду с десяток баркасов: отправились на поиски товарищей.
Лишь к вечеру причалили люди, — на первом баркасе и привезли отца: тело его лежало на корме, на куче мокрых сетей, — бескровное белое лицо, совершенно чужое, незнакомое, утратившее прежние мужественные и живые черты. В полной сумятице, подстегнутый воем женщин, Садык убежал за поселок, в кочкарник, забился в кусты боялыша;[7] вернулся в поселок уже по-темному.
Тело Сатимжана волны выбросили у Гусиной косы через неделю, с зияющей пробоиной в голове, и старые рыбаки безапелляционно рассудили: «афганец» накрыл, перевернул лодку в тот самый момент, когда друзья начали ставить сети, — под сетями в воде и обнаружили Тулекпая, он, возможно, рвал их, но сил не хватило; Сатимжана при падении ударило уключиной, — этот не мог сопротивляться, бороться за жизнь.
