И стал говорить, что, узнав о приезде, тотчас же хотел ринуться вдогонку по рудникам, однако людей пригласил накануне, назначил встречи, — не отменишь.
— Вот и жду здесь с часу на час!
Оба пошли к столу, присели: Куропавин — в рабочее кресло, Портнов — на привычное место в кабинете секретаря, справа от стола. И хотя приход Портнова путал «карты», менял принятый план, однако Куропавин почувствовал нежданное облегчение, будто в душе что-то оттянуло, отлегло: что ж, Портнов умел привнести разряжающую и ясную простоту, житейскую уверенность, и он подумал, что, может, приход Портнова к лучшему — не бумагами займется, услышит живые слова, разумные, объективные суждения.
— Как Москва, Михаил Васильевич? Хочу знать и о сыне, и о нашем «чудачестве», удалось ли? — Но вдруг он болезненно сморщился, тихо сказал: — А мы тут, знаешь же, — опростоволосились, не углядели за Галиной Сергеевной… Ума не приложу, как такое случилось?
— Сам пока не знаю. Не знают и в госпитале, что произошло. С Зародиным разговаривал… Вот поеду через час. — Куропавин вздохнул, подавляя опять подступившую тяжесть в душе, сказал: — С сыном… ничего нового, Алексей Тимофеевич. Полная неясность. Обещали приложить усилия, выяснить судьбу, но…
— Н-да, надежды на него… — и Портнов покивал в потолок, после раздумчиво добавил: — Безбожники! А чего доброго, молиться станешь.
Куропавин пересилил комковатую тяжесть в груди:
— А чудачество может выйти! Предварительно все замыслы получили одобрение. Расчеты, выкладки оставили, сказали: дадут знать. Да вот видишь, улита едет…
Телефонный звонок заставил сердце стиснуться. «Не из госпиталя ли? А ну как ей хуже?» — мелькнуло у Куропавина, и он, желая выровнять сердечный сбой, с задержкой, не сразу снял трубку с рычага. Телефонистка в трубке сказала: «Усть-Меднокаменск», и вслед за тем Белогостев, не здороваясь, мрачно проронил:
— Тебя в Москву из-за сына отпустили, а ты опять за свои «чудачества»? — Слушая Белогостева, Куропавин молчал, решив, пусть говорит. — Молчишь? А ведь это не чудачество — действие за спиной обкома. Так будем квалифицировать. Ну, это после, а завтра в Москву ехать… Так что жду!
— Быть утром? В Усть-Меднокаменске? — спросил Куропавин.
Голос Белогостева запульсировал гневно и ядовито:
— Нет уж, не завтра, сегодня жду! Сейчас вот… Хочу узнать, какие прожекты породил! Все те же? Или новые? А утром в поезд… Кунанбаев тоже! Так что жду.
Положив трубку, Куропавин мял пальцами вдруг заломившие болью виски и будто забыл, что сидел в кабинете не один, рядом Портнов, который тоже молчал, догадавшись, что разговор произошел неприятный и Куропавину надо немедля отправляться в Усть-Меднокаменск. Наконец, не оборачиваясь, продолжая круговыми движеньями растирать виски, Куропавин сказал:
— Думал, Алексей Тимофеевич, посидим, обговорим дела, да вот видишь… — Он потянулся к трубке, попросил начальника госпиталя. — Всеволод Иннокентьевич, у меня круто изменились обстоятельства… Должен сейчас прямо отправляться в Усть-Меднокаменск, а утром опять — в Москву. Словом, без бала: с корабля на тот же корабль… Вот и прошу: разрешите по дороге заглянуть к Галине Сергеевне на пять минут. Другого выхода нет. Можно?
— Если другого выхода у вас нет, знаете ли… и у нас нет. Заезжайте!
Опять помедлил Куропавин, будто в эти короткие секунды, после разговора с Зародиным, осмысливал, как дальше поступать, с задержкой поднялся.
— Так что оставайтесь, Алексей Тимофеевич… Что и как делать, вы знаете: не учить вас. А со мной еще неизвестно, как теперь выйдет-получится… — Увидел: тоже поднявшись, Портнов дернулся, порываясь, должно быть, что-то возразить, но Куропавин подстегнул голос, не дал Портнову вклиниться. — Нет, не о деле — тут все будет в порядке, — а вот о моей персоне… Как Белогостев в Москве повернет! Ну, да слепой сказал: посмотрим! А подготовку по шахте и на свинцовом заводе форсируйте!
И отвел руку размашисто, как бы желая сгладить невольно обнаружившуюся перед тем слабость, однако смотрел с грустно-печальной улыбкой, еле проклюнувшейся в уголках стиснутых губ. И Портнов понял: у «первого» наслоилось, схлестнулось многое и, выходит, железные нервы дали сбой… Когда Куропавин свел руку, ладони их коснулись. Портнов, стискивая, встряхнул рукой с чувством и тоже размашисто.
— Я все военными присказками потчую, но… комполка у нас любил повторять: даже когда с машины сорвало броню, нет пушки, но остались гусеницы и двигатель — это танк: давить может!
Промолчал Куропавин, сердцем принимая тусклую, извинительную улыбку товарища, верно, сознававшего, что поддержка его слаба и призрачна.
Она лежала пунцовая, в жару, и Куропавин это сразу определил, потому что у нее такое проявлялось по-своему: мелко, маковыми росинками высеивался пот на висках и на выпуклом лбу — вдоль кромки волос узенькая точечно-пупырчатая дорожка взблескивала матово, нешлифованным серебром.
