Весь в невольном напряжении, обостренно воспринимая каждое слово Сталина, улавливая интонацию его четкого, хотя и негромкого голоса, Куропавин ждал — тот может обратиться к нему, задать вопрос. Теперь, освоившись в затененности кабинета, он угадывал многих, кто сидел, — одних знал по портретам, других — по мимолетному личному общению. Видел и Охримова — сутуловатого, скрестившего костистые пальцы над столом. Рядом как бы кожей чувствовал приглушенное, короткое дыхание Кунанбаева, его, верно, такую же, как у Куропавина, завороженность, напряженную готовность к возможным и неожиданным вопросам; наискосок в поле зрения попадал и профиль Белогостева — закаменелым, неживым выглядело его лицо, на нем нелепо легли краски: густая малиновость оттекла к подбородку, сбилась на шее, за поросшими мочками ушей, а от носа к вискам, ниже глаз, — широкая белая полоса, будто там кожа смерзлась, омертвела; щеки, всегда полные, налитые, опали, очертились подглазья. Куропавин почувствовал щемление сердца, жалость к Белогостеву: видно, ломалась, рушилась в нем какая-то своя крепость, своя нравственная опора, а сделать шаг, открыто сбросить прежний груз, признать, что нес его ошибочно и бесцельно, — поздно, оттого, верно, вершилось в нем мучительное и болезненное.
И Куропавину на память пришел тот вечер, когда, вернувшись к гостинице, они вместе с поджидавшим у подъезда Кунанбаевым явились в номер Белогостева. В полудомашнем одеянии — во фланелевой мягкой рубашке с раскрытым воротом, в просторных тапочках, тот что-то записывал в узкий длинный блокнот и закрыл его, как только Куропавин с Кунанбаевым вошли; будто оберегаясь от холодной струи воздуха, какая влилась в номер вместе с ними, застегнул верхнюю пуговицу клетчато-зеленой рубашки. Предложил, дождавшись, пока разделись, чаю из термоса, был неестественным, суетливым, и Куропавин в простосердечии подумал: вынужденная прелюдия перед каким-то ходом, и не ошибся. Схлебнув с блюдечка чай, Белогостев потянулся к папке, лежавшей на кровати, раскрыл ее, стараясь, чтоб вышло шутливо, сказал:
— Вот обошел вас, не познакомил со справкой обкома… Но работаем без тайн! Была дорога, после, думал, здесь, в Москве, удастся показать, но сами видели — быка за рога, как говорится, взял Охримов. Так что пейте чай и читайте!
Они читали, и Белогостев, делая вид, что не торопит, будто ему все равно, как они ко всему отнесутся, терпеливо ждал, отхлебывая, смакуя чай, посасывая мелкие, с горошину, наколотые кусочки сахару, выпячивая в удовольствии полные губы. В справке все было объективным: подсчитаны сырьевая база рудников, мощности свинцового завода, всех служб, возможное развитие в условиях военного времени, даже помянуты и шахта «Новая», и печь «англичанка», а после шло весьма доказательное объяснение: почему можно — и то с трудом — удержать прежний уровень и добычи руды, и производства свинца, не говоря уже о «выдвигаемых нереальных проектах»: нет рабочей силы, взяты на фронт многие категории специалистов, упала производительность труда, — все в цифрах, в процентах… В конце, как ни корежил его, родившись, протест против «объективности», открытой, выставлявшейся напоказ, все же подумал: «А ведь не попрешь так просто, — все прилажено, притерто. Не откажешь Белогостеву — старый аппаратчик, научился «сбивать масло», сводить концы с концами, гляди, такая доказательность возымеет силу…» И вслед за тем, откладывая справку на стол, сказал, стараясь поддержать шутливый тон, каким встретил их Белогостев:
— Все правильно! Комар носа не подточит. Но ведь, Александр Ионович, под лежачий камень вода не течет, — делать надо! Дайте нам инициативу, потом спросите!
— Ишь ты, потом!.. А голову с плеч вместе снимут, или знаете, что раньше «коса справедливости» пройдется по обкому?
— Волков бояться — в лес не ходить, известно! — поддержал Кунанбаев тихо и веско.
— Но и ходить с голыми руками… не дети, — понимаете!
— Кстати, — Куропавин, вспомнив, подумал, что это окажется веским аргументом. — Забыл сказать, поставить в известность обком: возвращаясь из Москвы, завернул эшелон эвакуированных в Свинцовогорск. Говорил с людьми — пусть женщины, старики, — работать будут, учить станем нужным профессиям…
— И тут самоуправство! — ерзанул, как от укуса осы, Белогостев и поднялся. — Вижу, без бюро обкома не обойтись! И терпенью наступает конец.
Разговор после этого смялся: атмосфера, едва наметившаяся начальным, будто доверительным и шутливым тоном Белогостева, рухнула, и Куропавин с Кунанбаевым вскоре ушли.
