Горьковатая сухость как бы связала язык, и Куропавин сначала немо пошевелил им, преодолевая чувство виноватости, и первые слова произнес с заметным пластинчатым дребезжанием в голосе:
— Хотел сказать, Кумаш Ахметович, — и прокашлялся, сбивая мешавшее дребезжание, гнездившуюся под сердцем свинчатую угнетенность, — вернее, должен сказать… Вы знаете, с сыном Павлом у меня… В первый приезд пытался выяснить его судьбу, но — полная безвестность! И может даже, что та шифрограмма правду донесла, — в плену он. Хотя думаю, что такого с ним не могло быть. Но думать — одно, реальность же — другое. Охримов обещал докопаться до судьбы Павла, но вижу — ничего нового… И если — плен, то сами понимаете мое положение. Словом, твердо решил проситься на фронт, — это единственно возможное и необходимое сейчас. И, выходит, — он передвинулся на стуле, будто поудобней занимал позу, взглянул открыто в лицо Кунанбаеву — понимающее, с грустинкой в темных больших глазах, — и, выходит, заварил кашу, а сам — в кусты!..
Улыбнулся, думая сгладить невольный налет трагедийности, подчеркнуть как бы обыденность того, о чем говорил, — в этой теперь привычной военной обстановке не у одного Куропавина подобная доля, — но улыбка вышла тусклой, притворной; почувствовав это, смолк, притенил взгляд, опустив веки.
Словно бы выждав, не продолжит ли Куропавин, все ли высказал, Кунанбаев с деликатностью и осторожностью, свойственными ему, чуть отстранился от столика, с мягкой картавинкой возразил:
— Но, Михаил Васильевич, кашу заварили не вы один. Есть и другие, как говорится, кашевары. И потом, если о кустах речь, они не те, где соловьи поют, в тех кустах пули, снаряды, бомбы гуляют, — так что… разница! У казахов говорят: «Кто не испытал горя, тот не задумывался». Трудно быть советчиком, да вы и решили все. Если угрызения совести, то зря! Честно говорю, — понимаю! А бороться будем — правду хоть в кошму замотай, вылезет наружу!
— Спасибо на добром слове! — порывисто и искренне сказал Куропавин; черемушной терпкостью подступила к горлу слезливость, и он, чтобы обороть слабость, достал пачку тонких и крепких папирос, прозванных «гвоздиками», торопливо прижег, раскурил, скрывая за дымом увлажнившиеся глаза, поднялся: — Сейчас и переговорю с Охримовым, если на месте.
Из будки нижнего этажа Куропавин позвонил Охримову, и когда тот сиплым, нездоровым голосом ответил, Куропавин, стараясь быть твердым, сказал:
— Прошу, Федор Демьянович, коротко выслушать… Могу на минуту оторвать от дела?
— Говори, слушаю. По записке Белогостева, что ль?
— Что в записке Белогостева — не знаю. Не видел. По личному вопросу прошу выслушать.
— А-а, давай! Чего надумал?
Будто не заметив неудовольствия в ответе Охримова, Куропавин заговорил:
— С сыном ничего нового — так понимаю? Значит, та шифровка, как ни верти, ни отмахивайся, а пока единственное и, может, верное. Значит, мне остается — на фронт! Тоже единственное. Какой партийный вожак, руководитель? Шила в мешке не утаишь, люди тотчас узнают… Вот и пойми положение! Отпусти, Федор Демьянович, подобру-поздорову, скажи, чтоб там, в парткадрах, не чинили рогаток, а я заявление сейчас…
Охримов молчал — явно недобрый знак. Замолчал и Куропавин, теперь почувствовав какую-то нехорошую пустоту.
— И впрямь, брат, надумал! — низким басом наконец отозвался Охримов. — Кто же предложения твои в Свинцовогорске будет править? Это ведь называется «в кусты», а?
— Знаю, знаю! Сам только что сказал Кунанбаеву об этом. Но… ситуация! Сын — в плену. Не я же ее создал, а в ответе — я, ты это понимаешь не хуже меня! А кому править, говоришь, — так вот Кунанбаев — готовый секретарь! Да и тот же Белогостев, — не дурак, вынесете решение, как миленький станет исполнять! Неплохо изучил: сопротивляется до поры, не любит усложнять жизнь, а переведете стрелки, пустите на другой путь, — пойдет… Давай, Федор Демьянович, положение же?
— Все, что ли? — неожиданно мягче, даже с какой-то веселинкой спросил Охримов.
— Все! — с наигранной бойкостью ответил Куропавин.
— Опять коленца выкидываешь, Михаил! Помнишь Владимирский губком? За сургучными печатями пакет? Так вот эту твою крутость в поворотах тоже отмечали… И примеры там были, вплоть до Демьяна Бедного.
— Э, Федор Демьянович, воды много утекло! Давно не тот. Хотя Белогостев тоже считает — чудил. Не его ли в том пакете почерк? Гляди, и сейчас повернет — и с шахтой, и с печью «англичанкой» — как прожектерство, чудачество!
— Но ты и нас всех уж хочешь косвенно причислить к простакам…
— На такое не замахиваюсь! Это уж, Федор Демьянович, отсебятина.
— Ладно, знаю, что не спустишь, не промолчишь! А о желании твоем скажу, поставлю в известность.
— Ты не в известность ставь, а поддержи, — я прав! К тому же не буду в Свинцовогорске, гляди, проблемы разрядятся, вам же хлопот меньше!
— Не разговор, Михаил! — построжел голос Охримова, будто налился подстылой водой, оттого, должно, больное, простуженное горло резче отозвалось примороженной сиплостью. — Тут уж позволь нам судить и о проблемах, и о том, легче ли им надо быть иль труднее.
