Белый асфальт полностью

– Завтра утром найдешь на карте… – Связь оборвалась на полуслове, но Анна не расстроилась: самое главное передать успела.

Дорога к дому Пелагеи Михайловны показалась не такой короткой, как обещал Иван. Тяжелые, как гири, валенки вязли в снегу, а ветер резал лицо ледяным абразивом.

Анна шла, сжимая в кармане телефон. В ее воображении рисовался застывший во льду корабль – образ поселка Северск. Здесь все: дома, люди и даже время, как будто запали в щель между реальным и нереальным, а законы писались холодом и молчанием.

Когда Пелагея Михайловна открыла дверь, Анну окатило волной тепла с запахом топленого молока и смородинового варенья. В кухне, за накрытым столом сидела женщина лет пятидесяти – пухлая, розовощекая, в цветастом платье, как с плаката о советских колхозницах.

– Дочка моя, Светлана, – сказала старуха, помогая Стерховой снять полушубок. – Намерзлась, небось?

– Замерзло только лицо. – Улыбнулась Анна. – Вы хорошо меня утеплили.

– Вы приехали из Москвы? А правда, что теперь метро до утра работает? – Светлана сыпала вопросами, разливая чай.

– Нет, не правда. Метро, как и прежде, работает до часа ночи. – Анна с улыбкой приняла от нее чашку с чаем.

Пелагея Михайловна, тем временем, придвинула к Стерховой тарелку с жареной картошкой.

– Поешь, милая, поешь.

– Москва… – Светлана смотрела на Анну так, как будто та привезла с собой кусок Красной площади. – На Арбате музыканты еще играют?

– Куда ж они денутся.

Стерхова слушала ее болтовню, кивала и ловила себя на мысли, что представление Светланы о «большой земле» сложилось из простых и наивных мифов. Ей казалось, что в столице небо голубее, а люди улыбаются без причины.

– Спасибо. Теперь мне пора спать, – Анна поднялась из-за стола. Усталость тянула вниз, как будто гиря на дно Енисея.

– Иди, милая, иди… – Пелагея Михайловна собрала чашки и смела со стола крошки. – К завтраку разбужу.

– Приятно было познакомиться! – выглянув из-за матери, улыбнулась Светлана.

– Мне тоже, – сказала Стерхова.

В ее комнате пахло горячей печью и сушеными яблоками. Она разделась, но свет не выключила. Положила на тумбочку альманах с легендами и только тогда легла на кровать.

«клинк-ког… клинк-ког… клинк-ког…» – проскрежетали пружины панцирной сетки.

По оглавлению Анна отыскала легенду о зимовье Совиная Плаха.

Текст легенды был небольшим, но со множеством сносок, которыми снабдили его редакторы перед тем, как издать.

Устроившись поудобнее, она начала читать.

«В дальнем северном уголке, где вечная тьма и мороз живут в сердце леса, есть мрачное и древнее место, известное как Совиная Плаха. Легенда о нем сложилась много столетий назад, когда в этих местах обитали народности, жившие в согласии с природой и ее духами.

Говорят, что на этих землях, у большого камня в тайге поселился старик-охотник по имени Тунг. Он был опытным и сильным, но его жажда власти и желание обладать лесами и землями, что ему не принадлежали, привели его к ужасному злодеянию. Тунг нарушил древний договор, заключенный предками с духами леса, убив сову – священную птицу, посланницу духов и хранительницу всех лесных тайн.

Того, кто осмелился поднять руку на сову, ожидало жестокое наказание. В одну из ночей, когда Тунг вернулся в свое зимовье, с ним случилось неотвратимое. На небе появились темные тучи, и раздались душераздирающие крики. Он хотел укрыться в избушке, но дверь перед ним захлопнулась сама собой.

Из темноты леса вышли огромные совы. Каждая из них была впятеро больше обычной. Их глаза сверкали, как раскаленные угли.

Они не были обычными птицами. Это были духи погибших сов, которые пришли за Тунгом. Птицы швырнули его на большой плоский камень, как на древнюю плаху. Старый охотник понял, что ему не избежать справедливой кары.