Но я черпал для себя немало приятного в книгах иных славных старых авторов, на которые я натыкался в разных углах корабля у разных унтер-офицеров. Одна из этих книг была «История Алжира» Моргана, чудеснейший старинный том in quarto[218], изобилующий живописными повествованиями о корсарах, пленных, тюрьмах и морских сражениях и упоминающий о некоем жестоком старом дее, которого под конец жизни так заела совесть за все живодерства и преступления, которые он совершил, что в страшной тревоге он просыпался в четыре часа утра и должен был отправляться гулять до завтрака, чтобы хоть немного успокоиться. Было еще почтенное сочинение с заключением, подписанным сэром Кристофером Ренном [219], который удостоверяет, что изложенное в книге соответствует действительности, — «Пленение на Цейлоне» Нокса [220], издания 1681 года, с массой историй о черте, который, по мнению суеверных жителей, наводил ужас на страну. Чтобы умаслить его, жрецы приносили ему в жертву пахтанье[221], рыжих петухов и колбасу. А дьявол с воем носился по лесам и пугал путников до сумасшествия. Островитяне горько жаловались Ноксу, что у них в стране проходу нет от чертей и посему нет надежды, что им когда-либо станет лучше. Нокс клянется, что собственными ушами слышал, как выл дьявол, хотя ему так и не удалось увидеть его рогов; звук этот был ужасен и чем-то напоминал лай голодного мастифа.
Затем были «Письма» Уолпола [222], весьма остроумные и дерзкие при всей своей вежливости, и несколько разрозненных томов пьес, каждый из которых представлял собой сокровищницу чудеснейших произведений, не сравнимых с той дрянью, которую ныне выдают за драмы. Там были «Мальтийский еврей» [223], «Древний Фортунатус» [224], «Светская барыня» [225], «Вольпоне», «Алхимик» [226] и множество других великолепных драм эпохи Марло, Бен Джонсона и литературных Дамона и Пифия [227] — дивных, сочных Бомонта и Флетчера [228], тень славы которых бок о бок с тенью Шекспира протянулась далеко-далеко по беспредельной долине последующих поколений. И не дай бог, чтобы тень эта когда-либо уменьшилась, но и не дай бог, чтобы тень святого Шекспира когда-либо удлинилась, иначе немедленно поднимется туча комментаторов и, покрыв весь священный текст, как саранча, сожрет его начисто, не оставив и точки над i.
Разнообразил я свое чтение с помощью взятой у Розовой Воды поэмы Мура «Любовь ангелов» [229], сочинения, которое владелец его характеризовал как «замую брелездную гнижгу», а также негритянского песенника, содержащего «Сидя на ограде», «Каша из окры» [230], «Джим вместе с Джози», заимствованного у Бродбита, матроса при запасном якоре. Низменный вкус этого старика, восхищавшегося такой пошлятиной, резко осуждался Розовой Водой, приверженного к литературе более утонченного и возвышенного свойства, что явствовало из чрезвычайно высокого мнения его о поэме Мура.
На «Неверсинке» я отнюдь не был единственным прилежным читателем. Вкусы мои разделялись еще несколькими матросами, хотя интересы их лежали за пределами изящной литературы. Любимыми авторами их были те, которых вы можете встретить на книжных лотках вокруг Фултонского рынка [231]; отличались они некоторой физиологичностью. Опыт пользования судовой библиотечкой подтвердил мнение, сложившееся, вероятно, до меня у каждого книголюба, а именно, что хотя общественные библиотеки и производят весьма внушительное впечатление и, без сомнения, содержат множество бесценных книг, однако получается так, что самым приятным развлекательным и благодарным чтением оказываются книги, попавшие нам в руки случайно и как бы вложенные в них самим провидением, те книги, которые как будто обещают не так уж много, но оказываются истинным кладезем наслаждений.
