Белый бушлат полностью

Мы, простые сухопутные жители, охотно предоставили бы коммодорам спокойно наслаждаться всеми этими позлащенными свистульками, трещотками и безделушками, раз они доставляют им такое удовольствие, не будь это связано с самыми плачевными последствиями для их подчиненных.

Вряд ли кто станет отрицать, что морского офицера следует поставить в условия, способные внушить к нему необходимое уважение, но вместе с тем не менее очевидно, что излишняя торжественность, окружающая начальника, неизбежно и естественно порождает известное чувство унижения и раболепства в душах большинства подчиненных, которые непрерывно видят такого же смертного, как и они, витающего высоко над ними этаким тысячекрылым архангелом Михаилом. А так как эта важность в постепенно уменьшающейся степени является принадлежностью всех офицеров вплоть до кадета, зло соответственно приумножается.

Надлежащие чинопочитание и чувство субординации нимало не пострадали бы, если бы начисто отказались от всей этой праздной мишуры, которая льстит лишь офицерскому высокомерию и ни малейшей пользы государству не приносит. Но чтобы добиться этого, мы, избиратели и законодатели, не должны трепетать перед авторитетами.

То, что говорят о равнении на высшее, а не на низшее, может казаться вполне убедительным тем, кто не видит заключенной в этом положении бессмыслицы. Дело в том, что ради достижения должного уровня необходимо срезать вершины. Не сделаешь же каждого матроса коммодором? И как поднять уровень долин, не срыв для этого ненужные верхушки окрестных холмов.

В этом смысле весьма желательны осторожные, но демократичные законодательные нововведения. И несколько принизив, хотя бы в этом отношении, морских офицеров, отнюдь не посягая на их законное достоинство и авторитет, мы соответственно возвысим простого матроса, не ослабив субординации, которую ему следует всемерно внушать.

Нигде для большинства матросов время не тянется так гнетуще долго, как во время стоянки корабля в гавани.

Одним из главных моих противоядий против ennui[209] во время пребывания нашего в Рио было чтение. На корабле имелась общедоступная библиотека, содержавшаяся на казенный счет и находившаяся в ведении одного из капралов морской пехоты, сухонького человека, до известной степени приверженного к литературе. В былые времена на берегу он служил почтовым чиновником. Привыкнув выдавать письма до востребования, он сменил теперь письма на книги. Держал он их в большой бочке на жилой палубе, и когда ему приходилось доставать какую-нибудь определенную книгу, вынужден был опрокидывать всю бочку так, как будто высыпал из нее картофель. Это приводило его в очень дурное настроение и делало чрезвычайно раздражительным, что свойственно большинству библиотекарей. Кому был поручен выбор этих книг, я не знаю, но некоторыми мы, верно, были обязаны священнику, который так любил гарцевать на Колриджевом немецком скакуне [210].

Среди них были «Книга о природе» Мейсона Гуда [211], превосходное сочинение, хотя и не слишком приспособленное для матросского чтения; «Искусство войны» Макьявелли [212] — материя достаточно сухая; фолиант «Проповедей» Тиллотсона [213] — прекрасное чтение для лица духовного, но неспособное доставить особенное удовольствие грот-марсовому; «Опыты» Локка [214] — несравненные опыты, как всем известно, но никуда не годное чтение на море; «Жизнеописания» Плутарха [215] — изумительные биографии, написанные великолепным языком, где жизнеописанию каждого грека противопоставлено жизнеописание римлянина, но, с точки зрения матроса, мало что стоящие по сравнению с «Жизнеописаниями адмиралов». Наконец, «Лекции» Блера [216], университетское издание, прекрасное руководство по риторике, но, увы, ничего не говорящее о таких морских выражениях, как сплеснить грота-брас [217], скрепить бушприт с водорезом, обнести тросом свайный куст и связать его концы плоским штыком. Были здесь и многочисленные бесценные, но неудобочитаемые тома, вероятно купленные по дешевке на распродаже библиотеки какого-нибудь университетского профессора.