Этими прогулками преимущественно увлекалась морская пехота, особенно же Колбрук, замечательно красивый капрал, отличавшийся отменными манерами. Это был типичнейший сердцеед: прекрасные черные глаза, яркий румянец, блестящие, как вороново крыло, бакенбарды и какая-то утонченность во всем облике. Он имел обыкновение облекаться в полковую форму и прогуливаться по палубе, подобно какому-нибудь офицеру колдстримской гвардии [234], неторопливо направляющемуся в свой клуб в Сент-Джеймсе. Всякий раз, как он проходил мимо меня, грудь его вздымалась в меланхолическом вздохе, и он вполголоса напевал: «Та, с кем пришлось расстаться». Этот красавец-капрал впоследствии стал представителем в Нижней палате от штата Нью-Джерси, ибо я встретил его имя в числе избранных в Конгресс год спустя после моего возвращения из плавания.
Впрочем, когда вы стоите в порту, особенно много места для прогулок не остается, по крайней мере на гон-деке, так как весь левый борт освобожден для господ офицеров, которые весьма ценят возможность беспрепятственной прогулки вдоль корабля и считают, что матросам куда лучше толпиться у борта — так по крайней мере не пострадают фалды их сюртуков от соприкосновения с просмоленными брюками матросни.
Еще один способ убить время в гавани — игра в шашки; конечно, когда она разрешена, ибо не всякий командир потерпит на своем корабле подобное безобразие. Что до капитана Кларета, хоть он и питал неумеренную слабость к мадере и был несомненным потомком героя сражения при Брэндивайне и выглядел подозрительно раскрасневшимся, когда лично наблюдал за экзекуцией матроса, напившегося, несмотря на его прямой запрет, я все же должен сказать, что капитан Кларет относился к своей команде скорее снисходительно, пока она проявляла полнейшую покорность. Он разрешал ей играть в шашки сколько влезет. Не раз мне приходилось видеть, как, направляясь на бак, он тщательно прокладывал свой курс между десятками парусиновых шашечных досок, разостланных на палубе, стараясь не потревожить пешек — как деревянных, так и в человеческом облике. Впрочем, с известной точки зрения разницы между ними особенной не было: во время боевой тревоги матросы становились теми же пешками в руках офицеров.
Весьма возможно, что терпимость капитана Кларета в этом вопросе явилась следствием некоего небольшого инцидента, о котором мне было конфиденциально сообщено. Вскоре после того, как «Неверсинк» отправился в плавание, на шашки был наложен запрет. Это вызвало величайшее раздражение среди матросов, и как-то ночью, когда капитан Кларет обходил полубак, бим! мимо его ушей просвистел кофель-нагель. Не успел он от него уклониться, как — бим! с другой стороны полетел второй. Темнота в ту ночь была полнейшая, узнать, кто бросал нагели, было невозможно, не было видно ни зги, посему командир почел за благо возможно быстрее вернуться к себе в салон. Спустя некоторое время, казалось бы вне всякой связи с кофель-нагелями, был распущен слух, что шахматные доски можно снова извлечь на свет божий. Это лишний раз показало, как заметил один мой философски настроенный товарищ по плаванию, способность капитана Кларета не упорствовать в заблуждениях и понимать намеки, даже если они выражены несколькими фунтами железа.
Некоторые матросы очень бережливо относились к своим шашечным доскам и доходили до такой щепетильности, что не позволили бы вам засесть с ними за партию, если вы предварительно не помыли рук, особенно же если вы перед этим смолили такелаж.
Еще один способ коротать томительно тянущееся время заключается в том, чтобы найти какое-нибудь укромное местечко и углубиться в самые уютные мечты, какие только возможны в данной обстановке. А если сидячего места не обнаружится, прислониться к фальшборту и погрузиться в мысли о доме и о хлебе с маслом — два образа, неразрывно связанных с воспоминанием странника, отчего у вас вскоре на глазах навернутся слезы, ибо каждому известно, чтó за роскошная вещь печаль, когда вы можете предаться ей в уединении, вдали от нескромного взора какого-нибудь Пола Прая [235]. Некоторые из моих сухопутных друзей, когда с ними приключается крупная неприятность, обязательно спешат в ближайший устричный подвальчик, где закрываются в своем отделеньице в обществе тарелки тушеных устриц, сухого печенья, перечницы и графинчика выдержанного портвейна.
