Они подошли к трактору. Копаясь в моторе, Павел вдруг увидел на кожухе тормозного крана марку Винницкого агрегатного завода. У Павла вдруг непривычно потеплело в груди. Может, тот самый корпус, над которым он совсем недавно орудовал напильником в своей литейке...
— Ты чего там застрял? — торопили ребята.
— Да так, — смутился Павел.
С того дня померк ослепительный город Касабланка. Да и океанская волна что-то другой стала — нет той романтической сини, о которой мечталось...
...Мы сидим с Павлом в тесной конторке. Это уже в Виннице, на заводе. На виду у нас весь участок цинкового литья. Широкоплечий, с тяжелыми руками, которые он не знает куда девать, Павел рассказывает:
— А надо вам сказать, что с завода я уходил не то чтоб со скандалом, но не очень хорошо. Но в Касабланке, как увидел этот самый кран, домой вдруг захотелось — хоть криком кричи. Но с какими глазами я вернусь?.. Впрочем, давайте вам все по порядку расскажу, с самого начала...
Павел после школы поехал на целину по комсомольской путевке. Два года работал трактористом. В армии попал на флот, «заболел» морем, да так, что демобилизовался и опять в море — плавал на торговых судах. На флоте был у него дружок Борис Бородий. Раз как-то поехали к нему в отпуск, и там познакомился Павел с его сестрой. Она-то и заманила его в Винницу.
Кто бывал в Виннице, видел, наверное, выйдя на Привокзальную площадь, здание с приметной башенкой-шпилем. Это и есть агрегатный завод, старейшее в роде предприятие. Так вот, эту-то башенку не раз, плавая по морям-океанам, вспоминал Павел Белза. Он ее припомнил и в белом марокканском городе... А первый раз пришел на завод по совету своего дружка по целине. Тот работал в литейном цехе. Начальник цеха Иван Федотович Олейник — под стать Павлу широкоплечий, большерукий, — предложил ему слесарем.
— Нет, я в литейку. Там тяжелее.
— Не понял.
— Я на море привык где потяжельше, — открыто сказал Павел.
Олейник покосился на парня. Он еще не знал, что Павел Белза не может работать вполсилы. Такой уродился.
В то время Олейник жил идеей бригадного подряда. Человек умный, дальновидный, он понимал, как много несет в себе новый метод. Это ведь не только повышение производительности труда по всему цеху. Это и упорядочение управления всем производством, и крепкое сплочение людей.
Но вот тут-то и натолкнулись на самое трудное. На словах, на бумаге все это выглядело в общем-то несложно и заманчиво: работать на общий котел. А на деле — сколько людей, столько характеров. Эта известная истина здесь проявилась как никогда явственно. Павел Белза, горячо поддержавший Олейника, выбивался из сил, работая за двоих, за троих и на литье, и на опиловке, особенно если там была запарка. И хотя рядом были опытные мастера, дело не ладилось. Не виделась перспектива. Павел приходил вечерами к Олейнику:
— Что-то не так у нас, Федотыч?
— Все так. Людей надо повернуть: разъяснить, убедить.
— То-то нелегко...
Директор завода не уставал на всех совещаниях «поднимать» литейщиков. А дела говорили сами за себя: производительность в цехе падала. На профкоме Олейника просто отругали:
— Вы нам всю картину портите. Были у нас «маяки», где они теперь? Своими новациями вы у них выбили стимул.
После очередного такого разноса грустный сидел у себя в кабинете Иван Федотович Олейник. В тот день как раз исполнилось ровно тридцать лет — день в день — как он пришел на завод. Был плавильщиком, формовщиком, мастером. Семнадцать лет, как в этом кабинете. Тоже ведь не для себя, на завод работал. И вот — итог.
За стеной гудел цех. Беспрерывно звонил телефон, заходили люди. Олейник машинально отдавал распоряжения, думая совсем о другом. Позвонил секретарь парткома: поздравил с юбилеем. «Надо ж, не забыл», — подумал Олейник. Поговорили о делах. Авраменко знал о разносе на профкоме.
— Не расстраивайся.
— Как тут не расстраиваться — дело валится.
— И все-таки бригадный подряд не бросим, — настаивал секретарь. — Это наше будущее. Главное в этом деле — единомышленники. Коллектив надо сколотить.
Как раз после этого разговора заглянул Павел Белза:
— Иван Федотович, ухожу с завода.
— Что случилось?
— Обстоятельства у меня. Сами знаете, живу на частной квартире сам шестой. С жильем не светит.
Олейник, припомнив разговор с парторгом о единомышленниках, сказал:
— А я так на тебя надеялся...
Павел стал объяснять, что собирается опять в плавание, чтобы заработать денег на кооперативную квартиру. Олейник слушал его молча. Тоже парня можно по-человечески понять, и ничем не поможешь — на заводе трудно с жильем. И продолжая думать о своем — о разговоре на профкоме, о том, кем заменить теперь Белзу, грустно улыбнулся: человек мир повидает, а мои моря-океаны все тут, видать.
— Вернешься?
— Вернусь, — не очень уверенно пообещал Павел...
Потом он плавал, изредка писал письма хлопцам на завод из экзотических стран. Один раз, приехав в отпуск, подарил Олейнику диковинную маску из черного дерева, которую тот не знал куда девать. О литейном говорили мельком: чувство вины не оставляло Павла.
